За сороковой верстой от сожженной слободы густые кроны Черных Дубрав внезапно расступились.

Броне-Буханка выскочила из давящего лесного полумрака на высокий, обрывистый береговой яр. И в ту же секунду ядовитый, желтовато-зеленый туман Моры исчез. Словно кто-то провел невидимую черту по черной глине Тракта.

Смятый и перепачканный запекшейся смолой капот Буханки выкатился под чистое, светлое весеннее небо. В открытые окна ворвался совершенно иной ветер. Он больше не разил прелым мицелием и болотным газом. Воздух был прозрачным, хрустальным и чистым — он пах свежей речной водой, мокрой ивовой корой, талым снегом и прогретой солнцем землей.

Святогор плавно нажал на тормоз.

Ловчий глубоко вздохнул, поднес руку к лицу и отжал латунные защелки респиратора: КЛАЦ-ЩЕЛК. Сдернул с лица тяжелую кожаную маску и с наслаждением сделал первый за много дней глубокий вдох. Свежий речной воздух зашел в легкие раскаленной прохладой, смывая въевшийся дух дегтя и угольной пыли. Ловчий вытер рукавом пот и сажу со лба, щурясь от светлого неба.

В салоне раздалась суета.

Марья и Тимка с радостным выдохом сбросили свои маски. Пацан моментально высунулся в боковую бойницу, жадно заглатывая свежий ветер. На его щеках остались смешные черные круги от угольных фильтров, но глаза горели чистой, пацанячьей радостью.

— Воздух… — выдохнул Тимка, вытирая нос. — Марья, смотри! Река! Настоящая живая вода!

Марья сняла маску, растрепав густые волосы. Девушка с улыбкой подставила лицо речному бризу, оттирая сажу с подбородка.

Даже дед Никифор, осторожно держась за туго перетянутые ребра, сбросил свой респиратор и со свистом выдохнул: — Ох, благодать… Выскочили из болотной удуши! Ну и гадость эта ваша Мора!

С берегового яра открывался вид на Вольный Затон.

Поселок-крепость раскинулся в широкой речной излучине. Затон был построен прямо над водой — на гигантских железных сваях и дубовых быках, окованных полосовой сталью, чтобы весенний ледоход не мог повредить строения.

Между свайными домами тянулись широкие деревянные мостки, по которым шагали люди. У многоярусных причалов покачивались сотни паровых фелюг, купеческих барж и плотов с лесом. Над крышами изб из мореной сосны высились трубы коптилен, выплевывавшие аппетитные столбы белого дыма. На высоких железных башнях развевались зеленые флаги Независимого Гильдейского Братства.

Вольный Затон был нейтральной территорией — местом, где отдыхали речные кормчие, бродячие Ловчие и независимые артели.

Святогор направил Буханку вниз по песчаному съезду.

На водяной заставе дежурный речной урядник — рослый мужик в кожаном бушлате с бронзовыми пуговицами — уважительно оглядел избитую, заляпанную дегтем, но свирепую броню Буханки.

— С южных просек прорвались, Ловчий? — спросил урядник, принимая дежурную пошлину в один серебряный целковый. — Говорят, в Чернолесье нынче Мора лютует?

— В Чернолесье чисто, — коротко ответил Святогор. — Свободный проезд.

Урядник оттиснул пропускной штамп, и Броне-Буханка гулко загрохотала шипованными колесами по дубовому настилу плавучего моста.

Святогор снял на три дня «Эллинг номер Семь» — изолированный двухэтажный каменный бокс у Нижней Пристани. Плата составила пять серебряных целковых, но бокс стоил каждого медяка.

На первом этаже располагался просторный, отапливаемый паровой трубой гараж с глубокой смотровой ямой и рабочей кузницей. На втором этаже находилась сухая, пахнущая сосновым тесом жилая горница с высокой кирпичной печью и широкими деревянными нарами.

Святогор загнал Буханку над ямой. Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом.

Первым делом растопили прилегающую к эллингу каменную баню. Горячая вода, пар от раскаленных голышей и дубовые веники смыли с героев всю грязь проклятого похода: въевшийся деготь, запекшуюся кровь культистов, серную копоть и угольную пыль.

Пока Марья и Тимка отмывались, Святогор привел из слободского подворья местную знахарку — бабку Марфу.

Старая, коренастая лекариха с въедливыми серыми глазами быстро осмотрела раненого деда Никифора. Старуха ощупала сломанное ребро, неодобрительно поцокала языком, но хватку Марьи похвалила: — Повязка добрая, девка на совесть стянула. Ребро срастется.

Марфа промыла рассеченное плечо Никифора целебным соком живокоста, густо замазала рану воск-елейной мазью и наложила поверх ребер жесткий корсет из вываренной воловьей кожи на тугих шнурках. Никифор заходился от боли, кряхтел и ругался, но едва корсет затянули — старик облегченно выдохнул. Боль спала, дыхание стало ровным.

— Вот так, дед, — шамкнула Марфа, забирая плату в три серебрушки. — Пей отвар на сосновых почках, тяжестей не поднимай — и через две недели будешь снова молотом махать.

На ужин трактирщик принес прямо в сухую горницу на втором этаже огромный чугунок с парной ухой из свежего речного сазана, пышный пшеничный хлеб, кусок соленого сала с чесноком и пузатый медный чайник с крутым сбитнем.

Экипаж сел за дубовый стол.

Впервые за много недель вокруг них не было ни звенящей Стыни, ни ядовитой Моры, ни шепота культистов. В горнице жарко трещали дрова в печи, на столе дымилась горячая еда, а за окном тихо и умиротворенно плескалась речная вода Вольного Затона.

На следующее утро в кузнице Нижнего Эллинга закипела работа.

Первый этаж наполнился звоном металла, свистом мехов и густым духом растопленного березового угля. Броне-Буханка стояла над смотровой ямой. На ее правом борту красовался глубокий, рваный шрам — след от удара двухметровой дисковой пилы Древосечца.

Дед Никифор сидел у горна на широкой скамье. Корсет из воловьей кожи намертво фиксировал сломанное ребро, не давая ране тревожить деда, а сам старик с удовольствием исполнял роль главного мастера-наставника.

— Выправляй, Святогор! — басил Никифор, указывая костяным пальцем на вмятину. — Наложи пятитонный домкрат прямо изнутри, под балку! Тимка, грей заклепки!

Работа шла сочно и слаженно.

Святогор установил внутрь салона гидравлический домкрат, навалился на рычаг. Металл со стоном и гулом поддался. Помятая рессорная сталь обшивки с клацаньем выпрямилась: БАМ-КЛАЦ!

Тимка орудовал у малого углового горна. Пацан щипцами доставал из раскаленных углей стальные заклепки, ловко подбегал к борту машины и вгонял их в свежепросверленные отверстия. Святогор подставлял с обратной стороны тяжелую стальную обжимку и двумя точными ударами шестнадцатифунтовой кувалды осаживал головку: КЛАЦ-БАХ! КЛАЦ-БАХ!

Поверх поврежденного участка Святогор и Тимка наварили два тяжелых стальных уголка, усилив бок машинного кузова, и обильно промазали свежую сталь смоляным дегтем.

Тимка вытер лоб засаленным рукавом ватника, гордо глядя на ровный, блестящий заклепочный шов.

— Могуч юнга! — хмыкнул Святогор, похлопав пацана по плечу. — Руки откуда надо растут. Из тебя настоящий машинный мастер выйдет.

К полудню приступили к главному делу — огранке янтаря.

Святогор достал из закромов Буханки тот самый замшевый мешок, добытый в погребе сожженной слободы, и выложил на верстак полдюжины крупных, маслянистых кусков Южного Янтаря-смоляка. Камень горел на свету глубоким, рубиново-красным огнем.

— Тонкая работа, барин, — Никифор поправил очки-лупы. — Смоляк — лучший природный накопитель. Если правильно контакты свести, он Живу в плазму будет перегонять почти без потерь.

Святогор закрепил кусок янтаря в тисках. С помощью тонких надфилей и полировочной пасты он методично, миллиметр за миллиметром, вытачивал из бесформенного камня идеальный прямоугольный кристалл.

Затем Ловчий приготовил две латунные гильзы-оболочки, выстланные внутри серебряными контакторными пластинами. Святогор осторожно вставил янтарные кристаллы в гильзы, намертво завальцевав края. В руках Ловчего оказались два новых Янтарно-Плазменных чипа — тяжелые латунные бруски с прозрачными рубиновыми окнами, внутри которых мерцали серебряные нити.

Святогор подошел к своему кладенцу. Отжал крышку питательного паза на гарде и вогнал свежий янтарный чип. Щелчок контактора.

ВЗУХ-РОКОТ!

Из гарды с оглушительным, сытым, низким ревом вырвался луч плазмы. Но теперь клинок горел иначе. Вместо обычного синего огня лезвие пульсировало ослепительным, золотисто-синим пламенем. Температура плазмы выросла на треть, а индикатор емкости на браслете показал, что янтарный чип держит заряд вдвое дольше прежних тульских батарей.

— Ну и сила… — завороженно прошептала Марья, закрывая глаза ладонью от яркого света.

— Добрая сборка, — удовлетворенно кивнул Никифор. — Теперь твоим кладенцем можно броневик напополам вдоль рамы резать.

Следом занялись арбалетом Марьи.

Дед Никифор лично проследил, чтобы плечи струномета прокалились в ванне с горячим масляным отваром. Сталь рессоры впитала закал, став упругой и гибкой. Марья установила новую стальную тетиву, взвела ворот: трещ-трещ-трещ.

Спуск сработал мгновенно, без единого люфта. Сила боя струномета выросла так, что каленый болт с сорока шагов теперь пробивал двухдюймовую сосновую плаху насквозь вместе с железной подкладкой.

К вечеру весь арсенал команды был очищен, отремонтирован и закален.

Броне-Буханка стояла в эллинге — с обновленной броней, заправленными баками и новым мощным оружием.

Святогор закрыл кузницу, убрал инструменты и повернулся к экипажу: — Идем в трактир. Пора послушать, чем дышит Степной Тракт.

Трактир «Речной Кормчий» стоял на заглавных железобетонных сваях прямо над тихой речной заводью.

Внутри двухсветного зала из мореной лиственницы стоял густой, уютный шум. В гигантском камине из дикого серого камня жарко гудели сухие дубовые кряжи. В воздухе мешались аппетитные запахи: запеченный в сметане речной сазан с чесноком, пышный пшеничный каравай, заваренный на бруснике и меду горячий сбитень и легкий дух хорошего табака.

Святогор, Марья, дед Никифор и Тимка заняли дубовый стол у самого камина. На столе перед ними стояло блюдо с румяным, шипящим сазаном, миска соленого сала с тмином, краюхи хлеба и четыре оловянные кружки.

Никифор, опираясь на жесткий кожаный корсет, аккуратно сел на широкую скамью. Корсет держал сломанное ребро намертво — дед больше не корчился от боли, смог выпрямить спину и отхлебнул из кружки с видимым удовольствием: — Эх, хорошо… Бабка Марфа на совесть стянула! Нигде не колет, дыхание ровное!

Тимка сидел рядом с Никифором. Пацан с гордостью выложил на скатерть свой амулет из мамонтовой кости и новый разводной ключ с медной втулкой, который ему подарил дед в кузнице. — Я теперь настоящие заклепки грею! — с азартом шептал Тимка Марье, показывая заскорузлые от сажи пальцы. — Святогор сам сказал, что я быстрый на подхват!

Марья улыбнулась. Впервые за все сотни верст пути с лица девушки ушла суровая настороженность. В каминном отсвете ее глаза горели теплым, спокойным светом. Девушка аккуратно подправила ремень струномета, висевшего на спинке стула, и подвинула Тимке лучший кусок сазана.

Святогор смотрел на свою команду.

Ловчий молча отхлебнул горячего сбитня. В его голове пронеслась короткая, чеканная мысль. Еще пару месяцев назад у него ничего не было, кроме помятого «бобика» и холодного одиночества Тракта. А сейчас… Перед ним сидела сирота из тульской деревни, ставшая хладнокровным метким стрелком. Старый механик, вернувший себе силу. И мальчишка-курьер, вцепившийся в машинную службу.

Они больше не были случайными попутчиками. Они превратились в спаянный кровью, сталью и огнем единый экипаж. В настоящую семью, для которой Броне-Буханка стала не просто машиной, а нерушимым стальным домом.

Святогор перевел взгляд на соседние столы, чутко ловя разговоры. В трактире собирался весь цвет речных и степных путей. В углу сидели степные вестовые в кожаных куртках со шпорами, за центральным столом шумели речные кормчие, а у стойки переговаривались бродячие Ловчие.

— Чернолесье за Затоном кончается! — басил один из степняков, стуча кружкой по дубовому столу. — Там степь начинается! Дикое Поле!

— А что на Степном Тракте? — подал голос речник. — Мора есть?

— Нету там Моры! — ответил степняк. — Мора в дубровах осталась. Зато в ковылях Степная Навь гуляет. Ветровые суррогаты да хазарские автоматоны прошлых веков. Из курганов вылазят, на движки и горячую кровь кидаются. Да и кочевые Отреченные вдоль балок лютуют.

— А до Воронежских Ворот как дорога? — спросил другой.

— Пятьсот верст чистой степи, — ответил вестовой. — Бетон там старый, ковылем пророс, но проехать можно. Ежели коробка крепкая да плазма на взводе — прорваться можно.

Святогор запомнил каждое слово. Ловчий допил сбитень, полез за пазуху и разложил на столе общую казну.

Три тяжелых золотых рубля. Двести семь серебряных монет. Две бочки солярки на крыше. Мешок Южного Янтаря в закромах. И два новых Янтарно-Плазменных чипа за поясом. Капитал был солидным. Команда была сыта, подлечена и готова к бою.

Утром Броне-Буханка выкатилась из Нижнего Эллинга.

Машина блестела свежей смоляной промазкой и ровными заклепочными швами. Правый борт, усиленный рессорной сталью, выглядел монолитно. Дед Никифор занял свое место у факеломета, Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у ящика с припасами.

Святогор сел за штурвал, выжал сцепление. Поворот ключа.

ВЗУХ-РОКОТ!

Дизель Броне-Буханки взревел — сыто, мощно, басовито, наполняя салон привычной, родной вибрацией. Святогор с хрустом вбил первую передачу. Тяжелый бронированный дом на колесах перекатился через последний настил плавучего моста Вольного Затона и выскочил на бетонированную полосу Тракта.

Густые Черные Дубравы остались позади.

Перед героями до самого горизонта раскинулось бескрайнее, залитое весенним солнцем Дикое Поле — Степной Тракт, уходящий в ковыли, к новым землям и новым битвам.