Ладожский сектор Тракта встретил их глухой, непрерывной сыростью.

По обе стороны бетонированной полосы стоял вековой северный ельник. Деревья утопали в глубоком, тяжело оседающем мартовском снегу, а над моховыми болотами висел густой, молочно-белый туман. Но внутри Броне-Буханки впервые за весь их долгий путь стоял истинный, домашний уют.

Чугунная печка-буржуйка, установленная дедом Никифором прямо по центру салона, тихо и сыто гудела. В кузове пахло смолистым сосновым дымком, жареным салом с чесноком, горячей кашей и дегтем.

Пока Святогор уверенно крутил тяжелый штурвал бронехода, наводя машину на размытую полосу Тракта, на задней площадке кипела жизнь.

Никифор сидел за своим стационарным верстаком, намертво привинченным к полу. Старик поправил на лбу очки-лупы, аккуратно зажал в тисках каленый арбалетный болт и постучал разводным ключом по латунному манометру компрессора.

— Смотри сюда, девка, — наставлял Никифор, обращаясь к Марье. — Если наконечник болта плазмой наплавляешь, фаску снимай ровно на три миллиметра. Иначе в воздухе вильнет и мимо сустава уйдет! Поняла?

— Поняла, дядька Никифор, — Марья кивнула, вытирая замасленные пальцы ветошью.

Девушка поднялась, сняла с буржуйки пузатый медный чайник, налила в оловянную кружку парящий сбитень на меду и бруснике и наложила в миску щедрую порцию горячей полбы с жареными шкварками.

Она подошла к водительскому месту, аккуратно поставила миску на откидной столик рядом со Святогором и подала кружку.

Святогор, не отрывая глаз от туманной дороги, на ощупь перехватил кружку, сделал пару больших глотков, зачерпнул ложкой кашу и сурово хмыкнул:

— Добрая каша, Марья. И шкварки прожарила как надо.

Марья чуть заметно улыбнулась и вернулась к верстаку.

К вечеру туман сгустился настолько, что прожекторы Буханки выхватывали из сырой тьмы лишь три сажени вперед. Святогор свернул с центральной полосы к Старому Пикету — полуразрушенному каменному зданию почтовой станции прошлого века. Броне-Буханка легко смяла трухлявые ворота и укрылась во внутреннем дворе.

Святогор заглушил дизель, потянул рычаг и опустил решетчатые жалюзи на всех окнах. Каменные стены надежно защищали от ветра.

Дед Никифор подбросил в буржуйку два сухих сосновых полена. Печка мгновенно отозвалась веселым треском, нутро кузова наполнилось мягким оранжевым светом.

— Эх, благодать! — старик вытянулся на своей широкой полке, поглаживая бока. — В обычном «бобике» сейчас бы ноги отморозили, а тут — лепота! До Катаклизма у нас на гидростанции рабочие после смены тоже у печки собирались, сбитень гоняли да байки травили.

Марья сидела на своей полке, подшивая суровыми нитками порванный на плече тулуп Святогора.

— А я раньше Тракта до одури боялась, — негромко произнесла девушка, с усилием протаскивая иглу через плотную кожу. — В деревне зимой заснешь, а за стеной волки воют, и думаешь — вот-вот Навь придет. А сейчас… В этой машине я впервые сплю спокойно.

Святогор подошел к ее столу, достал из сумы латунный окуляр и положил перед девушкой:

— Дому нужен глаз, Марья. Смотри сюда.

Ловчий начал наглядно показывать подмастерью, как по пульсации багрового света в линзе отличать простой речной туман от концентрированной Стыни, и как правильно выставлять сухой контактор на струномете при повышенной влажности. Марья ловила каждое его слово, впитывая науки Тракта как губка.

Утром Броне-Буханка снова выкатила на бетон.

Около десяти часов, когда они миновали семьдесят восьмую версту, аналоговый радиоприемник на панели неожиданно зашелся сухим, трескучим визгом. Через шипение помех пробился слабый, прерывистый голос:

— …Всем… кто слышит… Артель лесорубов на Моховом Шлюзе… Зажаты болотной нечистью… Топливо на исходе… Просим…

Дед Никифор недовольно прокряхтел: — Опять в чужие сопли лезем! Нам до Ладоги еще катить и катить, солярку жечь!

Святогор качнул головой, переходя на пониженную передачу: — Сигнал со стороны диких лесорубов. У них всегда есть просушенные дрова для печки, свежая дичь и серебряная мелочь. Ловчий мимо сигнала не едет, если за ним есть расчет.

Он крутанул штурвал, и тяжелая Броне-Буханка съехала с бетона на узкую, заваленную мокрым буреломом просеку.

У Мохового Шлюза картина была плачевной.

Тяжелый купеческий воз с корабельной сосной увяз по самые оси в раскисшем торфянике. Вокруг него сгрудились шестеро лесорубов с топорами и длинными баграми. А из мохового болота на них валила стая «Торфяных Упырей» — мерзких тварей Нави, слепленных из ила, гнилых коряг и тухлой воды. Во главе стаи вышагивал трехметровый Упырь-гигант, размахивающий вывороченным с корнем пнем.

— Покажем им, как Броне-Буханка воюет! — рявкнул Святогор.

Каждый в отряде занял свое место.

Дед Никифор откинул верхний люк крыши, высунул ствол факеломета — толстую медную трубу, подключенную к баллону со сжатым воздухом и баку с отработкой — и рванул пусковой рычаг.

ВЗУХ-ФФФ!

Густой столб горящей смолы и масла накрыл левый фланг Упырей. Твари заверещали, превращаясь в дымящуюся болотную гарь.

Марья припала к боковой бойнице, выставив ствол струномета. Щелк-ДЗИНЬ! Щелк-ДЗИНЬ! Девушка частыми, точными выстрелами вогнала три каленых болта прямо в костяные шарниры гигантского Упыря.

Святогор вдавил газ. Броне-Буханка на полной скорости врезалась таранным отвалом в центр болотной стаи. Плазменные зубья со скрежетом смяли мелких тварей, перемалывая их в грязь.

Ловчий выскочил из двери с плазменным кладенцем в руке. Раздул Живу — кровь закипела в жилах, выжигая болотную сырость. Синий огонь меча за секунду рассек туловище ошеломленного Упыря-гиганта, выжигая его Навье Ядро.

Стычка длилась не больше пяти минут.

Спасенные лесорубы стояли с разинутыми ртами, глядя на дымящийся остов чудовища и закованный в сталь бронеход.

— Ну и машина у вас, Ловчий… — прошептал староста артели, утирая пот со лба. — Мы уж думали — все, кости в торфе оставим.

Золотых гор у лесорубов не было, но оплатили они честно. Из своих запасов они загрузили в широкие закрома Броне-Буханки:

Бочонок промоленной сосновой смолы — идеального топлива для печки-буржуйки. Мешок вяленой лосятины и бочонок соленой озерной рыбы. Восемь вязанок просушенных березовых дров. И отсчитали десять серебряных рублей из артельного кошеля.

Пока Никифор и Марья укладывали добычу, староста за кружкой чая внутри теплой Буханки поделился важными вестями:

— Вы на Ладогу держите? Осторожнее на реке Свирь. Там переправу держат «Власовцы» — беглые наемники. Сдирают с проезжих по три шкуры, а у кого машины хорошие — могут и под лед пустить.

Святогор убрал серебро за пояс, скупо кивнув: — Путь один. Проедем.

К ночи Броне-Буханка затаилась в тихой сосновой роще у восемьдесят пятой версты.

Снаружи шелестел мокрый снег, а в салоне бронехода стояла полная благодать. В буржуйке весело трещали березовые дрова. На столе лежала нарезанная лосятина и свежий хлеб. Дед Никифор достал из сундука старую новгородскую губную гармошку и тихо, душевно наигрывал старинную присказку о речных просторах.

Марья закончила подшивать тулуп Святогора. Девушка аккуратно сложила готовую одежду на край его полки, отрезала нитку зубами и поглядела на Ловчего, который отдыхал у переборки, прикрыв глаза.

Святогор открыл глаза, посмотрел на тулуп, проверил пополнившийся кошель с тридцатью серебряными рублями и сурово молвил:

— Хороший шов, подмастерье. Теперь тулуп еще лет пять прослужит.

— Пользуйся, Святогор, — спокойно ответила Марья, укрываясь шерстяным одеялом.

Утром дизель Броне-Буханки запел ровно и басовито. Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил из рощи на бетонированную полосу Тракта, унося их все дальше на Север — навстречу реке Свирь и Ладожским землям.