Глава 17. Дни СССР и взлом «Железного занавеса»

В послевоенном западногерманском Дортмунде, где серые улицы ещё слишком отчётливо хранили на себе угрюмые следы недавних тяжёлых лет, произошло настоящее, необъяснимое чудо. Местный ледовый дворец «Вестфаленхалле», огромный, только что заново отстроенный из руин и по уши погрязший в долгах, на эти недели внезапно превратился в бурлящий, залитый огнями остров искренней радости.

Политический гамбит, который Берия провернул через подставных лиц во Внешторге, был гениален до цинизма. За чистую валюту Советский Союз целиком арендовал комплекс на месяц вперёд — задолго до того, как Международный союз конькобежцев опомнился. В итоге сложилась абсурдная, сводящая с ума западных дипломатов ситуация: официальный чемпионат Европы принимала ФРГ, но фактическим хозяином арены, льда, трибун и касс являлся СССР. Юридически придраться было не к чему. Теперь над массивным парадным входом гордо реяли алые советские флаги наравне с государственными знамёнами ФРГ, а огромные, отпечатанные на глянцевой бумаге афиши многообещающе гласили: «Искусство на льду. Дни Советского Союза».

Каждое утро здесь начиналось со строгих, изнурительных тренировок. Ранний воздух внутри манежа был пронзительно свеж, идеальное ледовое зеркало ещё не успевало прогреться редкими лучами скупого зимнего солнца. Наша немногочисленная ледовая мини-сборная без устали оттачивала прыжки, каскады и скоростные спирали. Я непрерывно стоял у бортика, кутаясь в воротник куртки, и методично заносил в свой тренерский блокнот пометки, пока Панин и Глязер бдительно страховали меня со стороны:

— Стас, Нина, плавнее заход на параллельный аксель! — зычно командовал я, заставляя Жука и Букашеву в сотый раз закладывать дугу. — Движение должно быть лёгким, как само дыхание зимы! Люда, Олег, в вашей финальной поддержке под «Титаник» нужно больше грации. Ты, Олежка, должен держать Белоусову так, словно она невесомо несётся по штормовому ветру!

Поначалу на наших утренних занятиях огромный зал дворца почти полностью пустовал. Лишь несколько скромно одетых рабочих с соседнего машиностроительного завода, заглянувших погреться в перерыв, пожилая супружеская пара бюргерского вида да кутающаяся в платок мать с маленьким испуганным ребёнком. Все они смотрели на советский лёд с глубоким, затаённым недоверием. Слишком жива ещё была память о войне.

Но стоило мне самому набрать скорость и выкатиться в центр площадки, как всё изменилось в один миг. Наша записанная на плёнку музыка будущего взревела из мощных динамиков. Я исполнял свою коронную, ювелирно перенесённую из двадцать первого века короткую программу «Зима». Это была не просто демонстрация техники — на льду разворачивалась яростная, экспрессивная драма. Борьба человека со слепой ревущей метелью, предельная стойкость, триумф воли и торжество духа — каждое моё микродвижение, каждый взлёт в воздух на тройной прыжок рассказывали зрителям осязаемую историю.

В финале композиции я резко замер у самого бортика, широко раскинув руки под затихающий скрипичный аккорд. И трибуны «Вестфаленхалле», сначала испуганно молчавшие, буквально взорвались первыми — пока ещё несмелыми, но искренними аплодисментами. Оцепенение было сокрушено.

— Er kämpft mit dem Winter! (Он сражается с зимой!) — восхищённо прошептал маленький немецкий мальчик, во все глаза глядя на меня снизу вверх.

— Es ist wie одна Geschichte… (Это словно целая история…) — потрясёно кивнула его мать, непроизвольно прижимая ладонь к груди.

Слухи о происходящем в ледовом дворце со скоростью лесного пожара разлетались по всему заснеженному Дортмунду. Горожане в пивных и на остановках взахлёб делились новостями:

— Вы только представьте: они там не просто катаются под музыку — они на льду рассказывают живые истории!

— А музыка? Музыка у этих русских вообще такая, какой мы в Европе никогда не слышали! Космические ритмы!

— Да бог с ней, с музыкой! Там в буфете, на этих «Днях СССР», обычных людей кормят потрясающе вкусными русскими пирогами с пылу с жару! И наливают настоящий чай из огромных медных самоваров!

План «мягкой силы», разработанный на Ближней даче, бил без промаха. Хваткий Алексей из Внешторга развернул павильоны так, что немцы валом повалили на трибуны, исправно наполняя советскую казну дефицитной западной валютой.

На пятый день наших открытых тренировок произошло то, чего я так долго и терпеливо ждал: в зале появились профессионалы. На трибунах, кутаясь в дорогие пальто, высокомерно расселись фигуристы из сборной ФРГ — официальные участники предстоящего чемпионата Европы. Разумеется, пришли они сюда вовсе не для серьёзного спортивного анализа, а из чистого любопытства. Им безумно хотелось воочию посмеяться над «неумехами из-за железного занавеса», как они снисходительно называли в своих газетах советских спортсменов.

— Ну что, пойдём посмотрим, как эти русские медведи будут неуклюже ползать по дортмундскому льду? — вальяжно усмехнулся Фреймут, поправляя модный шёлковый шарф.

— Наверняка они в своей закрытой России даже чистый двойной прыжок сделать не смогут! — подхватил Герман, пренебрежительно фыркнув. — Интересно, во что они вообще одеты? Наверное, повытаскивали со складов какие-то мешковатые довоенные трико!

— Спорим на три марки, что их пары будут падать на каждом втором шагу? — весело подмигнула им Хельга, поудобнее устраиваясь на деревянной скамье.

С такими откровенно издевательскими, шапкозакидательскими настроениями немецкая сборная заняла места в первом ряду. В их глазах читалось ленивое, снисходительное ожидание: сейчас начнётся унылое провинциальное представление, которое можно будет вечерком весело обсудить за кружкой пива.

Но то, что они увидели на льду буквально через минуту, мгновенно, грубо и беспощадно стёрло всякую спесь с их холёных европейских лиц.

Уже через десять секунд после начала нашей раскатки Фреймут, Герман и Хельга натурально оцепенели, жадно пожирая глазами каждое микроскопическое движение советских фигуристов. Элементы, которые один за другим с лёгкостью демонстрировали мои подопечные, казались немецким мастерам физически невозможными, противоестественными для января одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года! Это была какая-то запредельная геометрия и магия, нарушающая все известные им законы земного притяжения.

Сначала на ледовое зеркало пулей вылетела тринадцатилетняя Таня Лихарева. Под летящий, ураганный и совершенно космический для той эпохи ритм «Трёх белых коней» она с невероятно короткого, непринуждённого захода выдала убойный каскад из трёх сложнейших прыжков подряд с молниеносным, хлёстким разворотом в воздухе и безупречным, идеальным приземлением на ход назад! Никто из немецких одиночников даже близко никогда не мог ничего подобного. В Европе пятидесятых годов о непрерывных сериях тройных прыжков без единого промежуточного шага никто и слыхом не слыхивал — для них это был прыжок в следующее тысячелетие.

Следом за ней Лариса Новожилова и Тамара Братусь продемонстрировали такие затяжные, сумасшедшие по скорости вращения с мгновенной, агрессивной сменой позиций, что у бюргеров и спортсменов на трибунах натурально зарябило в глазах. Советские фигуристки умудрялись безупречно принять три совершенно разные, анатомически сложные позы за одно-единственное вращение, сохраняя при этом идеальную, хрустальную центровку на лезвии. Лёд вокруг них буквально кипел, а сами они походили на ввинченный в ледяную плоть стальной, идеально сбалансированный волчок!

Следом под тягучие, чувственные джазовые аккорды баллады «My Funny Valentine» в самый центр притихшей арены уверенно выкатились Нина Букашева и Стас Жук. Их невероятные, новаторские поддержки, во время которых Стас мощным толчком выбрасывал партнёршу вверх, и Нина буквально зависала в воздухе на его вытянутых руках на несколько долгих секунд, заставили Хельгу испуганно схватиться за сердце и судорожно выдохнуть. Это выглядело так, словно советская пара полностью преодолела законы земной гравитации и безраздельно властвовала над пространством манежа.

Завершали этот тотальный ледовый разгром Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Под пронзительные, завораживающие звуки мелодии Селин Дион они принялись крутить сложнейшие, филигранные дорожки шагов с резкими, ломаными сменами направлений, невероятно глубокими рёберными скольжениями и неожиданными, драматичными остановками. Лезвия их коньков хищно и ритмично резали лёд, выписывая безупречные узоры. Каждый элемент этой фантастической программы идеально, снайперски, до сотой доли секунды подчёркивал сложный ритм музыки грядущего века. Это было уже не просто катание — это была чистая, концентрированная экспрессия.

Немецкие фигуристы сидели бледные как мел, словно громом поражённые, и судорожно, до побелевших суставов вцеплялись пальцами в деревянный бортик. Смеяться и подшучивать над «русскими медведями» больше никто не собирался. Напыщенный, сытый буржуазный ледовый мир рушился и рассыпался в прах прямо на их глазах, не оставив от прежней спеси и следа.

Но если сложнейшая, недостижимая физика прыжков Лихаревой и сумасшедших вращений Братусь повергла холёных немецких мастеров в глубокое, беспросветное уныние, то наше парадное облачение и техническая экипировка вызвали у них самый настоящий, суеверный шок. Они-то ожидали увидеть нелепых провинциалов в растянутых рейтузах, но реальность наотмашь ударила их по самолюбию. Тот самый хитрый директор закрытого ведомственного ателье ВВС Московского военного округа не зря ночами выторговывал у меня лекала и секретные эскизы из будущего: советские столичные портнихи превзошли сами себя, сотворив настоящее чудо швейного искусства.

Парадные и сольные костюмы моих ребят были пошиты из невиданной для угрюмых пятидесятых годов, невероятно лёгкой, струящейся, эластичной и феноменально прочной синтетической ткани. Эта уникальная броня вообще не сковывала движений спортсменов при самых глубоких приседах и резких выпадах, идеально облегая фигуры и подчёркивая каждый рельеф тренированных тел. При этом ткань фантастически красиво, благородно и дорого переливалась в лучах тяжёлых, бьющих сверху дортмундских прожекторов.

А сложнейшая, ювелирная вышивка на платьях девчонок мерцала и искрилась в динамике прыжков так, словно ткань была сплошь усыпана мириадами крошечных космических кристаллов. Никакой мешковатой и тяжёлой стопроцентной шерсти, никакого грубого сатина или колом стоящего бархата, к которым так привыкла старая Европа, — на льду царил чистый, беспримесный футуризм, агрессивный блеск и запредельный шик грядущего века. Немецкие фигуристы смотрели на наши костюмы так, словно перед ними только что приземлился экипаж межпланетного корабля.

Однако самый настоящий профессиональный, леденящий ужас у немецких мастеров вызвали именно наши коньки от «дяди Йоси». Вместо привычных для этого времени кондовых, тяжёлых кожаных моделей с намертво прикрученным грубым плоским лезвием, на ногах советских спортсменов красовалась эргономичная, футуристическая анатомическая конструкция грядущего века. Немцы, как практикующие мастера, мгновенно оценили техническое превосходство этой инженерной мысли и окончательно пали духом.

Инновационные лезвия из облегчённого сплава имели особую, ювелирную радиусную заточку с глубоким, идеально выверенным жёлобом. Эта скрытая технология позволяла моим девчонкам и парням закладывать сумасшедшие, невероятно резкие рёберные виражи на бешеной скорости без малейшего риска сорваться в занос или соскользнуть с ребра. Высокие белоснежные и угольно-чёрные ботинки были в разы легче стандартных европейских, но за счёт революционного жёсткого стакана и скрытых супинаторов они намертво, монолитно фиксировали голеностоп, полностью исключая опасные травмы и переломы при жестких приземлениях с тройных прыжков. Довершала этот технологический триумф уникальная скрытая система креплений, которая обеспечивала мгновенную, хрустальную передачу малейшего мускульного усилия от стопы к лезвию, позволяя ребятам буквально сливаться со льдом в единое, неделимое целое. Настоящий хай-тек, залетевший в пятидесятые годы из эпохи орбитальных станций.

— Das ist unmöglich!.. (Это невозможно!..) — потрясёно прошептал Фреймут, начисто позабыв про все свои давешние спесивые насмешки и судорожно, до побелевших суставов вцепившись пальцами в деревянный барьер.

— Посмотри… Ты только посмотри на геометрию их коньков! — мертвенно-тихим, сорванным голосом выдавил Герман, дрожащими руками протирая очки и снова близоруко утыкаясь в лед. — Sie sehen anders aus, als alles, was ich je gesehen habe… (Они выглядят совершенно иначе, чем всё, что я когда-либо видел в своей жизни. Это какой-то запредельный, недосягаемый уровень инженерии!)

— И ткани… Эти потрясающие, невозможные ткани… — эхом добавила напрочь раздавленная Хельга, не сводя заворожённого, почти безумного взгляда с летящего подола платья Тани Лихаревой. — Wie funktionieren diese Stoffe?.. (Как вообще работают эти материалы? Откуда у русских такие технологии? Из каких лабораторий?)

Немецкая спортивная элита сидела на трибуне «Вестфаленхалле» в полном оцепенении, внезапно осознав простую, холодную и страшную вещь: через две недели на этом самом льду их ждёт вовсе не честное спортивное состязание равных соперников, а показательная, безжалостная международная казнь. И пощады от этих загадочных русских ждать не стоит.

Покинув ледовый дворец в полном ментальном смятении и душевном разладе, немецкие фигуристы торопливо, словно спасаясь от погони, собрались в небольшом уютном кнайпе неподалёку от арены. В полумраке кофейни, под негромкий звон фарфора и густой запах свежемолотых зёрен, они сидели за угловым столиком, забившись в самый дальний угол. Спортсмены молчаливо и отрешённо глядели в свои кружки с горячим кофе, тяжело, со скрипом переваривая и осмысливая увиденное на советской раскатке. Спесивое высокомерие испарилось, оставив лишь гнетущую пустоту.

— Я до сих пор не могу, просто физически не могу в это поверить, — наконец глухо произнёс Фреймут, нарушая затянувшуюся, звенящую тишину и не поднимая глаз от стола. — Мы ведь шли туда толпой с одной-единственной целью — от души поглумиться и посмеяться. А в итоге увидели настоящее, научно и технически необъяснимое чудо.

— Да, — согласно кивнул Герман, мерно и нервно помешивая ложечкой сахар, которая громко звякала о края чашки. — Мы наивно думали, что застанем какое-то неуклюжее, примитивное ползание по льду в мешковатых трико, а вместо этого… Боже мой, это же чистый, абсолютно недосягаемый для нас высший пилотаж! Эти русские не просто скользят, они буквально летают по арене, полностью игнорируя законы гравитации.

Тут в разговор эмоционально и горячо вступила Гунди, самая молодая и амбициозная из немецких одиночниц, чьи глаза до сих пор лихорадочно блестели от пережитого шока:

— Лично я теперь не пропущу ни одного божьего дня их открытых тренировок! — решительно и твёрдо заявила она, стукнув ладонью по деревянной столешнице. — Буду приходить на этот каток каждое утро к восьми часам, как швейцарские часы. Буду стоять у бортика, смотреть, впитывать, запоминать и разбирать на мельчайшие составляющие каждый их элемент. Я просто обязана понять саму суть, саму скрытую физику этой фантастической, пугающей советской школы!

Она сделала короткую паузу, перевела дыхание и обвела серьёзным, повзрослевшим взглядом притихших товарищей.

— Знаете… Когда мы шли туда, мы ведь глупо шутили, высокомерно смеялись, вовсю представляли, как станем травить в раздевалках циничные анекдоты про этих «диких русских неумех». Но сейчас мне искренне, до глубины души стыдно перед самой собой. Я понимаю, как катастрофически сильно мы ошибались, ослеплённые собственной гордыней. То, что мы сегодня увидели — это не унижение для нас. Это великое, сокрушительное откровение. Завтра я своего личного тренера сюда силком, за шиворот притащу! Пусть тоже посмотрит своими глазами, отбросив весь этот бред из газет. Пусть поймёт наконец, куда на самом деле на бешеной скорости движется мировой спорт. Мы не имеем права оставаться в прошлом, как допотопные динозавры. Нам нужно учиться у них, перенимать всё самое лучшее, каждую деталь!

Хельга подняла на парней свои огромные, заворожённые глаза и решительно придвинула к себе стопку бумажных салфеток:

— Давайте прямо сейчас, пока свежи воспоминания, запишем вообще всё, что успели разглядеть через бортик. Каждый их шаг, каждый каскад, каждую техническую деталь коньков, форму ботинка, линии костюмов. Это станет нашей новой дорожной картой на весь следующий сезон, если мы вообще хотим чего-то добиться на льду.

Фреймут тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула, но затем искренне, пусть и немного грустно улыбнулся:

— Признаюсь перед всеми вами — я был в корне, абсолютно не прав. Мы наивно и глупо считали, что знаем о фигурном катании абсолютно всё, достигнув вершины. А оказалось, что мы только-только стоим у подножия и начинаем познавать его по-настоящему. И знаете что? Я чертовски рад, что эти «дикие русские» устроили нам эту порку сегодня. Теперь я хотя бы знаю, к какому недостижимому идеалу нам всем нужно стремиться.

А в это время на дортмундском льду продолжала разворачиваться истинная, завораживающая магия советских выступлений, капля за каплей, неумолимо растапливая тяжёлый послевоенный лёд в сердцах простых немцев. Тренировочная раскатка плавно перетекла в полноценный демонстрационный показ, и трибуны «Вестфаленхалле», уставшие от серости и разрухи, жадно впитывали каждый миг этого чуда.

В самый центр огромной арены в своих роскошных, фантастически переливающихся костюмах плавно и величественно выкатились Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Щёлкнуло реле, включилась запись, и над замершими, притихшими трибунами полетела щемящая, хрустальная и величественная баллада Селин Дион «My Heart Will Go On». Люда и Олег скользили по безупречному ледовому зеркалу настолько плавно, синхронно и пластично, что ошеломлённым зрителям казалось, будто они вообще не касаются твёрдой поверхности, а невесомо, вопреки всем законам физики, парят в морозном воздухе. Их дорожка шагов была соткана из чистой нежности, а спирали казались бесконечными.

— Wie ein echter weißer Schwan!.. (Как настоящий белый лебедь!..) — в благоговейном восторге, со слезами на глазах прошептала на верхнем ярусе трибуны старая фрау Мюллер, дрожащей рукой прижимая кружевной платок к губам.

Сразу после окончания этого пронзительного, бьющего прямо в сердце номера на стадионе воцарилась секундная, оглушительная тишина, сменившаяся шквалом аплодисментов. И тут маленький немецкий мальчик из первого ряда не выдержал: обуреваемый эмоциями, он ловко перемахнул через невысокий деревянный бортик и подбежал прямо к замершему в финальной позе Олегу Протопопову, несмело трогая его за сверкающий, расшитый космическими кристаллами рукав куртки.

— Können Sie mir zeigen, wie man so schwebt?.. (Господин спортсмен, а вы можете показать мне, как у вас получается так невероятно парить над льдом?) — снизу вверх глядя на советского мастера, прерывистым от волнения голосом спросил ребёнок.

— Alles beginnt mit Balance, mein Junge… (Всё в этой жизни начинается с правильного равновесия, малыш,) — тепло и искренне улыбнулся ему Олег, бережно приобняв мальчишку за худенькие плечи и мягко направляя обратно к испуганно ахнувшей матери.

Затем настал черёд сольного проката стремительной Тани Лихаревой. Её летящий, ураганный «Вальс надежды» под задорные и одновременно пронзительные, берущие за душу аккорды «Трёх белых коней» заставил сидевшую в глухом углу сектора пожилую фрау Шмидт судорожно вытереть набежавшую слезу. Эта безумная скорость и девичья лёгкость пробили брешь в её памяти.

— So habe ich es als junges Mädchen getanzt… (О боже, точно так же и я когда-то легко и беззаботно танцевала в своей далёкой, счастливой довоенной молодости…) — тихо пробормотала женщина, качая головой в такт невероятной музыке из будущего.

А угрюмый немецкий ветеран Ганс, потерявший на восточном фронте ногу и неподвижно сидевший теперь с костылями в проходе, тяжело вздохнул, убрал от лица натруженную ладонь и мертвенно-тихим, хриплым голосом произнёс:

— Das erinnert mich an bessere Zeiten, an diese großartige russische Musik… (Эта великая русская музыка… она напоминает мне о наших лучших, мирных временах. О временах, когда мы ещё умели по-настоящему дружить, уважать друг друга и радоваться жизни).

Под самый занавес нашей масштабной открытой тренировки этот удивительный день взорвался моим сольным выходом. Я стремительно выкатился на середину площадки, и в ту же секунду над притихшим ледовым полем разнеслись тяжёлые, густые и пронзительно-драматичные итальянские аккорды бессмертной темы из кинофильма «Крёстный отец». Моя программа была наполнена такой бешеной, ураганной скоростью, глубиной чистых мужских эмоций и сложнейшими, филигранными каскадами прыжков в три и рекордные четыре оборота, что лёд под лезвиями моих коньков буквально стонал.

Когда музыка далёкого грядущего века наконец оборвалась на высокой трагической ноте, а я замер в финальной позе, огромный дортмундский зал целую секунду пребывал в состоянии гробового, парализованного шока. Люди просто не могли дышать от увиденного. А затем трибуны «Вестфаленхалле» буквально рухнули от оглушительных, громоподобных оваций, шквалом покатившихся под купол арены. Ошеломлённые немцы толпами повскакали со своих деревянных мест, неистово аплодируя советскому мастеру.

— Das ist Liebe und Schmerz, verstanden ohne Worte!.. (Это же чистая любовь и чистая боль, понятные абсолютно без всяких слов!.. Это гениально!) — со слезами на глазах восхищённо воскликнула стоявшая в первом ряду местная школьная учительница Марта, неистово, до красноты отбивая ладони.

Дортмунд был взят без единого выстрела. Новейшее советское искусство, передовые технологии и выверенная до мелочей тактика «мягкой силы» Володи Ворона триумфально, с треском ломали остатки мифического «железного занавеса» прямо на глазах у напрочь ошарашенной, растерянной Европы.

А сразу после завершения ледового смотра в холле дворца началось то самое удивительное, грандиозное и продуманное действо, ради которого наше ведомство ВВС МВО и Министерство культуры штурмовали оборонные заводы, закрытые ведомственные ателье и студии звукозаписи. На огромную, наспех, но добротно смонтированную сцену вышли передовые советские музыканты. Над притихшим Дортмундом громом покатился масштабный эстрадный концерт, продлившийся более двух часов. В холле яблоку негде было упасть: гул сотен голосов смешивался с чистыми звуками инструментальных оркестров.

Зазвучали те самые невероятные, отобранные из моей тетради грядущего века мелодии, которые буквально поразили искушённых, привыкших к классике европейских зрителей своей сумасшедшей новизной, бешеной современной энергетикой и пронзительной глубиной текстов. Наш хваткий замминистра Алексей из Внешторга, наблюдая за этим безумием из-за кулис, сиял как начищенный тульский самовар. Иностранцы в полнейшем, экстатическом восторге штурмовали торговые павильоны, сметали с прилавков сувениры, расписные матрёшки, яркие плакаты нашей ледовой сборной и безропотно, с улыбками выкладывали чистую, дефицитную западную валюту за право просто прикоснуться к этой культурной революции. Кассы трещали от хрустящих дойчмарок и американских долларов.

Весь этот долгий, насыщенный до предела день наши фигуристы — Люда, Олег, Стас, Нина, Таня, Тамара и Лариса — провели на ногах, уставшие, но невероятно счастливые. Они без устали общались с нахлынувшей толпой прессы, давали короткие хлёсткие интервью зарубежным радиостанциям и часами раздавали автографы на шикарных глянцевых карточках, которые Алексей предусмотрительно напечатал огромным тиражом. Шаг за шагом, улыбка за улыбкой, они завоёвывали умы простых, уставших от политической пропаганды немцев. Тщательно выстраиваемый западными газетами образ угрюмого, серого и закрытого колючей проволокой СССР рассыпался в прах под хрустальный, чистый звон советских коньков и ураганные, свободные ритмы нашей новой эстрады.

Поздним вечером, когда уставшая, но бесконечно счастливая толпа дортмундцев наконец-то полностью схлынула и огромный ледовый дворец погрузился в гулкий, прохладный полумрак, старый немецкий дворник Ганс неторопливо шагал между пустеющими рядами. Он мерно подметал шуршащее на паркете холла разноцветное конфетти и тихо, как-то совсем просветлённо улыбался себе под нос, слушая далёкое эхо прошедшего праздника.

Возле одной из центральных трибун, прямо на деревянном настиле, он бережно подобрал оброненную кем-то из ушедших зрителей яркую, пахнущую свежей типографской краской советскую программку. На её плотной глянцевой обложке, прямо под золотистой эмблемой ВВС СССР, на безупречном и строгом немецком языке была напечатана простая, но бьющая в самое сердце фраза: «Freundschaft braucht keine Worte». А чуть ниже шла её русская строчка: «Дружба — это когда не нужны лишние слова». Ганс аккуратно разгладил пальцами замявшийся уголок буклета и осторожно спрятал его во внутренний карман своей старой рабочей куртки, словно обрёл самую дорогую реликвию.

Над засыпающим, укрытым сугробами Дортмундом медленно и торжественно опускалась прохладная зимняя тишина. Жёлтые отсветы редких уличных фонарей лениво пробивались сквозь огромные витражные окна «Вестфаленхалле», отражаясь на гладком, отдыхающем ледовом зеркале. Но в мыслях и сердцах тысяч простых европейских людей этой ночью навсегда осталось что-то абсолютно новое, светлое, тёплое и неизведанное.

Это было согревающее душу воспоминание о бесплатном, обжигающе горячем русском чае из медных самоваров, дикий, щемящий восторг от невиданных космических прыжков на льду и стойкое, непередаваемое ощущение того, что после этого грандиозного советского бенефиса весь наш огромный, истерзанный недавней войной мир обязательно станет чуть-чуть добрее, понятнее и ближе друг к другу.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»