Глава 41. Июнь

Год — это много. Год на войне — это вечность.

В июне исполнился ровно год с того дня, как Скиф очнулся в теле лейтенанта Степанова.

Он помнил это утро до мельчайших подробностей. Горящий аэродром Карпово, вой пикирующих «Юнкерсов», разрывы бомб, крики раненых. Четыре уцелевших «Ишачка», четверо перепуганных пилотов — и он, чужак из будущего, который ещё не понимал, куда попал. Тогда казалось: всё, конец. Немцы сомнут, раздавят, пройдут до Москвы за две недели.

Не прошли.

Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как над лесом поднимается солнце. Двадцать одна звёздочка на борту — двадцать один сбитый. За год он прошёл путь от лейтенанта до майора, командира полка. Но дело было не в званиях и не в наградах. Дело было в людях, которые шли за ним. В тех, кто выжил. И в тех, кто нет.

— Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос.

Скиф обернулся. К нему шёл Соколов — всё в том же промасленном ватнике, с неизменной кружкой в руке. За год техник почти не изменился: те же седые виски, те же усталые, но цепкие глаза. Только морщин прибавилось.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо. Как машина?

— Летает. Я её вчера до винтика перебрал — теперь как новая. Если не собьют, до Берлина дотянет.

— До Берлина ещё далеко.

— Ничего. Война длинная, а мы живучие. — Соколов помолчал, свернул цигарку, закурил. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал: год ведь прошёл. Ровно год, как мы с вами познакомились.

— Помню, — кивнул Скиф. — Карпово. Ты тогда сказал, что четвёртая машина не полетит.

— А она полетела, — усмехнулся техник. — И ещё как полетела. Много чего с тех пор случилось. И хорошего, и плохого. Но мы живы. И полк жив. А это главное.

Скиф отпил чай. Горячий, горьковатый — как всегда. За год он привык к этому вкусу. Привык к гулу моторов, к запаху бензина, к холоду землянок и к лицам пилотов, которые смотрели на него с надеждой.

Он изменился за этот год. Сильно изменился. Уже не тот капитан ВКС, который разбился где-то над Сирией в кабине Су-57М. Теперь он был майором Степановым, командиром полка, одним из лучших асов Западного фронта. И он отвечал за каждого из этих людей.

--

В штабе его уже ждали.

Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за столом, разложив карты. За год они тоже изменились. Рябов стал капитаном и получил орден Красного Знамени. Ерёменко — наконец-то уверенный в себе комэск с тремя орденами и десятью сбитыми. Гриднев — по-прежнему майор, всё такой же спокойный и методичный. Белозёров, чья эскадрилья штурмовиков уже официально вошла в состав полка, — с орденом Отечественной войны.

— Товарищ майор, — начал Рябов, — сводка от разведки. Немцы перебрасывают резервы к Ржеву. Ожидается крупное наступление.

— Когда?

— По нашим данным — в ближайшие дни. Танковая группа и до двух пехотных дивизий. Плюс авиация.

Скиф склонился над картой. Ржевский выступ — он знал это место из учебников истории. Здесь будет мясорубка, которая продлится до весны сорок третьего. Тысячи погибших, десятки тысяч. Но пока об этом никто не знал. И он не мог рассказать.

— Задача нашего полка — прикрытие наземных войск и штурмовка наступающих колонн, — продолжил он. — Белозёров, твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой, третий — Гриднев. Ерёменко — ты в резерве.

— Опять? — Ерёменко усмехнулся, но уже без прежней обиды.

— Твоя группа — самая мобильная. Если «мессеры» прорвутся, именно ты их остановишь.

— Понял. Сделаем.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Вечером Скиф сидел в землянке и писал письмо.

Он писал Наде — женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял.

«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Год прошёл — не верится. Помню, как в июне прошлого года думал: всё, конец. А теперь — мы наступаем. Медленно, трудно, но наступаем. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится, пусть растёт. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».

Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны.

В землянку заглянула Соловьёва.

— Товарищ майор, разрешите?

— Заходите, младший сержант.

Она вошла, села на ящик. За год она тоже изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. На гимнастёрке, помимо медали «За отвагу», теперь красовался орден Красной Звезды — за связь, которую она обеспечила во время апрельского наступления.

— Я хотела спросить, — начала она. — Говорят, завтра большой вылет?

— Большой. Ржев.

— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно личный вопрос?

— Можно.

— Почему вы всё время сами летаете? Вы же командир полка. У вас штаб, люди, бумаги. Зачем вам в кабину?

Скиф отставил кружку.

— Потому что они смотрят на меня, — сказал он. — Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров, все остальные. Если командир не летает — он не командир. Он чиновник. А я не чиновник.

— Но это опасно.

— На войне всё опасно. Даже в штабе — помните, в январе, когда снаряд упал у дальней стоянки? Если бы вы тогда не отошли на минуту раньше…

— Помню, — тихо сказала она.

— Вот именно. Так что я лучше буду в кабине. Там я хотя бы вижу врага.

Соловьёва кивнула. Она не стала спорить — видимо, поняла, что это бесполезно.

— Тогда берегите себя, товарищ майор.

— Постараюсь. А вы берегите связь.

— Связь будет, — она улыбнулась. — Я за этим слежу.

Она вышла. Скиф остался один. Он сложил письмо треугольником, надписал адрес и отложил в сторону. Завтра утром оно уйдёт с попутным связным.

Завтра будет бой.

--

Ночь перед вылетом была тихой.

Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как год назад, над Карпово. Такими же, как в его прошлой жизни, в двадцать первом веке. Звёзды не меняются. Меняются только люди.

Подошёл Соколов. Встал рядом, закурил.

— Не спится, командир?

— Не спится.

— Я тоже не сплю перед большими вылетами. Привычка.

Они помолчали. Где-то в темноте перекликались часовые, гудел движок — техники прогревали моторы к утру.

— Знаете, товарищ майор, — сказал Соколов, — я за свою жизнь многое повидал. Гражданскую, Финскую, теперь эту. Но такого, как вы, не встречал ни разу.

— Какого — такого?

— Который приходит неизвестно откуда, воюет как бог и учит других. Который знает то, чего не знает никто. Я не спрашиваю, откуда вы. Я просто хочу сказать: спасибо.

— За что?

— За то, что вы есть. За то, что ведёте нас. За то, что мы живы.

Скиф не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что старый техник, сам того не зная, сказал то, что он сам иногда забывал. Он здесь не для того, чтобы выжить. Он здесь для того, чтобы вести. И пока он жив, он будет это делать.

— Пойду спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

--

Вылет под Ржев начался на рассвете.

Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» поднялись в небо, разбившись на три эшелона. Скиф вёл ударную группу. Под крылом проплывали леса, поля, извилистые русла рек. Где-то там, впереди, ждал враг.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Вижу цель. Танковая колонна движется по шоссе к Ржеву. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до двенадцати машин.

— Понял, База. Работаем.

«Илы» пошли в атаку. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на колонну, поливая её из пушек. Танки горели, грузовики взрывались. С земли ударили зенитки, но истребители прикрытия уже работали по ним.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Они заходили со стороны солнца, как всегда грамотно. Две пары навязали бой истребителям, две — штурмовикам, ещё две остались выше, контролируя пространство.

— Ерёменко! — крикнул Скиф. — Твой выход!

— Принял!

Резервная группа спикировала сверху. Ерёменко вёл своих пилотов в бой уже без тени страха — хладнокровно, расчётливо. Его «Яки» ударили по верхним парам, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул.

Скиф тем временем зашёл на ведущего немецкой пары, которая атаковала штурмовиков. Короткая очередь — и «мессер» вспыхнул, оставляя за собой дымный след.

— Двадцать второй! — крикнул кто-то в эфире.

Но радоваться было некогда. Бой продолжался. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над лесом. Ещё один «Ил» горел, но экипаж успел покинуть машину.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Группа начала выходить из боя. Колонна горела, «мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был хмур — его эскадрилья потеряла две машины. Один экипаж погиб, второй выпрыгнул над вражеской территорией.

— Вытащим, — коротко сказал Скиф. — Если живы — вытащим.

— Если живы, — повторил Белозёров.

Они стояли молча, глядя на закат. Год назад Скиф не знал этих людей. Теперь они были его семьёй. И каждая потеря была личной.

Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, его курс выживания теперь читают во всех учебных центрах. Я работаю в санчасти — раненых много, но я держусь. Мы часто вспоминаем вас. Ждём в гости, если будете в наших краях. Берегите себя. Ваши Лида и Саша».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Хорошие. Друзья живы. Работают.

— Это главное.

— Да, — сказал Скиф. — Это главное.

Он пошёл к своему «Яку». Двадцать две звёздочки на борту. Год назад он начинал с нуля. Теперь он был одним из лучших асов фронта. Но он знал: главные бои ещё впереди. Сталинград, Курск, Берлин. Три года войны. Три года потерь. Три года надежды.

Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И этого пока хватало.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне.