1–31 октября 1942 года
Сталинград, площадь 9 Января — мельница Грудинина — опорные пункты 7-й стрелковой роты
42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Сталинградский фронт
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир 7-й стрелковой роты
Телефон зазвонил перед рассветом.
Не громко.
Два коротких дребезжащих сигнала, будто кто-то на другом конце линии не вызывал роту, а проверял, осталось ли в проводе хоть что-нибудь живое.
Связист поднял трубку.
— Рота слушает.
Внутри зашипело.
Далеко, за площадью, ударила мина.
Провод передал взрыв раньше, чем он дошёл до мельницы по воздуху.
— Повторите.
Связист прижал трубку к уху.
— «Маяк» вызывает роту.
Я взял аппарат.
— Рота слушает.
Голос Павлова пробивался сквозь треск отдельными словами:
— Немцы… между домами… перебегают… короткими группами.
— Воронов не достаёт?
— Достаёт, когда видит.
— А видит редко.
— Так точно.
— Снайпер нужен?
Павлов помолчал.
— Нужен человек, который умеет ждать.
— Найдём.
Связь захрипела.
— Ещё что?
— Вода кончается.
— Ночью отправим.
— Ночью поздно.
— Днём не пронесём.
— Понял.
В трубке что-то ударило.
Не по проводу.
По дому.
Голос исчез.
— «Маяк»!
Тишина.
— «Маяк», ответьте!
Два коротких щелчка.
Живы.
Говорить не могут.
Или не хотят тратить время на слова.
Я положил трубку.
Связист записал:
«Снайпер».
«Вода».
На столе уже лежал список того, что требовалось дому:
патроны;
пулемётные ленты;
масло для оружия;
перевязочные пакеты;
сухари;
провод;
батареи для телефонного аппарата;
люди.
Последний пункт появлялся чаще остальных.
Людей всегда требовалось больше.
Приносили меньше.
— Кто из снайперов свободен? — спросил я.
Бойко листал журнал.
— Свободных нет.
— Кто жив?
Он поднял глаза.
— Это другой вопрос.
Назвал двоих.
Один находился у батальонного командного пункта. Второй прикрывал двор за мельницей.
— Второго сюда.
Через десять минут в подвал вошёл сержант Ковалёв.
Невысокий.
Худой.
Возраст определить было трудно. Лицо человека, который несколько недель спал отрывками, одинаково выглядело и в двадцать пять, и в сорок.
Винтовка с оптическим прицелом была завёрнута в плащ-палатку.
Сержант держал её бережнее, чем некоторые держали раненых.
— Вызывали?
— «Маяку» нужен снайпер.
Ковалёв кивнул.
Не обрадовался.
Не спросил, почему именно он.
— Дом знаешь?
— Видел.
— Изнутри?
— Нет.
— Сегодня увидишь.
— Когда переход?
— После темноты.
— Задача?
— Немцы перебегают между двумя зданиями. Пулемёт не всегда видит. Тебе нужно установить маршрут, наблюдателей и тех, кто управляет движением.
— Стрелять по перебегающим?
— Не по первому, которого увидишь.
Он посмотрел внимательнее.
— По кому?
— По тому, после кого остальные перестанут перебегать.
Ковалёв чуть заметно улыбнулся.
— Понял.
— Повтори.
— Наблюдать. Установить старшего, связного или того, кто даёт сигнал. Не раскрывать позицию ради первого солдата.
— Правильно.
Он развернул винтовку.
Проверил затвор.
Оптику.
Спуск.
Протёр стекло кусочком ткани, который когда-то был чистым.
На рукаве его гимнастёрки засохла толстая полоса грязи.
— Когда мылся? — спросил я.
Ковалёв задумался.
— Смотря что считать мытьём.
— Водой.
— Пил воду вчера.
— Этого недостаточно.
— Для приказа — достаточно.
Правильно.
В Сталинграде воду делили не по потребности в чистоте.
Сначала раненым.
Потом тем, кто заступал на пост.
Остальным — сколько останется.
Купаться было негде.
Спать — почти негде.
Сдаваться — некуда.
К «Маяку» переходили после полуночи.
Вместе с Ковалёвым шли два носильщика с водой, связист с кабелем и я.
Бойко снова пытался возражать.
— Товарищ гвардии лейтенант, туда можно отправить командира взвода.
— Можно.
— Тогда почему идёте сами?
— Потому что дом — один из ротных опорных пунктов, а я не был там четыре дня.
— Четыре дня — немного.
— В Сталинграде за четыре дня дом может сменить этажи.
Он не нашёл ответа.
Я оставил ему роту.
Условные сигналы повторили дважды.
Если группа не достигнет дома — возвращается.
Если немцы обнаружат нас на площади — «Маяк» не открывает огонь, пока мы не окажемся в его секторе.
Если провод будет перебит — связист остаётся у разрыва, остальные продолжают движение.
Воду несли в двух термосах и нескольких флягах.
Ни одной пустой жестянки снаружи.
Всё обмотано тряпками, чтобы не звенело.
Термосы всё равно стучали о спины.
На открытом пространстве любой звук казался громче выстрела.
Мы двигались по уже знакомому маршруту.
За три дня он изменился.
Там, где прежде лежала целая стена, появилась груда кирпича.
Воронка стала глубже после нового попадания.
Перевёрнутая телега исчезла.
Осталась только ось.
Телефонный провод тянулся рядом.
Несколько раз уходил под обломки.
Связист проверял рукой, не перерезан ли.
— Не останавливайся надолго, — сказал я.
— Если сейчас не найду повреждение, потом возвращаться.
— Если сейчас тебя найдёт снайпер, возвращаться будет некому.
Он пополз дальше.
На площади висела белая ракета.
Мы лежали.
Ковалёв прикрывал прицел ладонью, чтобы стекло не дало отблеск.
Термос за спиной носильщика придавили к земле.
Немецкий пулемёт провёл очередью вдоль трамвайных рельсов.
Пули прошли в десяти метрах.
Земля перед лицом вздрагивала.
Пахло сырой пылью, железом и чем-то сладковатым.
Запах давно лежащего тела.
Я не поднимал головы.
Город научил не искать глазами источник каждого запаха.
Иногда лучше было не знать.
Ракета погасла.
Двинулись.
У стены дома нас остановили:
— Стой! Один вперёд!
Голос принадлежал Александрову.
— Наумов.
— Пароль!
Назвал.
— Отзыв?
Ответил.
Только после этого нас пропустили.
Павлов встретил в первом подъезде.
— Вода?
— Принесли.
Сначала спросил о воде.
Не обо мне.
Правильно.
— Люди?
— Без новых потерь. Афанасьев наверху.
— Воронов?
— В подвале. Пулемёт исправен.
— Где маршрут немцев?
— Покажу.
Носильщики ушли вниз.
В подвале вода сразу перестала принадлежать тем, кто её принёс.
Мухин распределял:
раненым;
на посты;
в кухонную посуду;
часть — в запас.
Воронов потребовал воду для кожуха.
— Дам ржавую, — сказал Мухин.
— Где возьмёшь?
— В подвале труба течёт.
— Там песок.
— Пулемёт не жаловался.
— Пулемёт молчать не умеет. Если забьёшь кожух, пожалуется сразу.
Мухин ушёл процеживать воду через тряпку.
Питьевую не тронули.
Для человека она была дороже, чем для оружия.
Но иногда именно оружие сохраняло человекам возможность дождаться следующей воды.
Ковалёв выбрал позицию на третьем этаже.
Не у самого окна.
В соседней комнате.
Стрелять предстояло через два проёма.
Первый — внутренний.
Второй — узкая щель в заложенном кирпичом окне.
Позади снайпера висело обгоревшее одеяло.
Тёмный фон не позволял увидеть движение издалека.
— Здесь раньше наблюдали, — сказал Павлов.
— Значит, немцы тоже знают.
— Два дня никто не стрелял.
— Поэтому и выбрал.
Ковалёв осмотрел пол.
Подложил доску под локоть.
Убрал осколок стекла.
Расчистил место для гильзы, чтобы она не звякнула.
— Откуда перебегают?
Павлов показал два дома на противоположной стороне площади.
Между ними было около тридцати метров открытого пространства.
Прямой огонь Воронова доставал участок, но немцы появлялись редко, по одному, пригибаясь за обломками.
— Сначала бегали по двое, — сказал Павлов. — Потом поняли.
— Кто даёт сигнал?
— Не видели.
Ковалёв лёг.
Посмотрел в прицел.
Несколько минут молчал.
— Дистанция?
Павлов назвал приблизительно.
Ковалёв проверил сам.
— Свет плохой.
— Утром будет лучше.
— Утром они увидят щель.
— Поэтому выстрелишь раньше?
— Поэтому буду ждать дольше.
Он снял пилотку.
Положил рядом.
— Еда?
Мухин подал сухари.
Ковалёв не взял.
— Потом.
— Потом может не быть.
— Если буду жевать, не услышу сигнал.
Мухин пожал плечами.
— Герои всегда плохо едят.
— Поэтому долго не живут, — ответил Ковалёв.
Мне понравился ответ.
Он не собирался становиться героем.
Собирался сделать работу.
Мы оставили его.
Через час я снова поднялся.
Ковалёв лежал в том же положении.
— Было движение?
— Дважды.
— Почему не стрелял?
— Первый нёс ящик. Второй был без оружия.
— Мог быть связной.
— Мог.
— Тогда?
— Жду того, кому они смотрят в лицо.
Он снова приник к прицелу.
Я ушёл.
На рассвете выстрел прозвучал один раз.
Не громче остальных звуков города.
Но после него германская сторона замолчала на несколько минут.
Я поднялся.
Ковалёв уже сменил позицию.
Лежал в соседней комнате.
— Кого?
— Унтер-офицер. Или старший солдат.
— Почему решил?
— Двое ждали у стены. Он вышел последним, посмотрел на оба дома, поднял руку. После этого они побежали.
— Попал?
— Упал.
— Убит?
— Если встал, значит, ошибся.
Он не стал снова смотреть в то же окно.
Через полчаса немцы открыли огонь по прежней щели.
Пули выбили кирпичи.
Ковалёв находился уже в другом месте.
К середине дня перебежки прекратились.
Дом напротив стал тише.
— Один выстрел, — сказал Павлов.
— Один человек, — ответил я.
Ковалёв услышал.
— Иногда человек — это порядок, товарищ лейтенант. Уберёшь его — остальные какое-то время просто люди.
Потом порядок вернётся.
У немцев найдётся другой подофицер.
Другой маршрут.
Другая защита.
Каждый удачный приём имел срок годности.
Через два дня Воронов перестал видеть цели.
Немцы начали копать.
Сначала никто не понял.
Утром у одного дома появилась свежая земля.
К вечеру её стало больше.
Германские солдаты исчезали у стены и появлялись у соседнего здания, не выходя на открытый участок.
— Траншея, — сказал Афанасьев по телефону.
— Глубокая?
— Пока не знаем. Воронов стрелял по краю. Никого.
— Ковалёв?
— Тоже не видит.
— Ночью слушали?
— Землю кидают. Работают быстро.
Немцы учились.
Площадь стоила им людей.
Они спрятали людей под землю.
— Наблюдать выходы, — сказал я. — Где входят, где выходят, сколько времени между ними.
— Миномёты нужны.
— Сначала координаты.
— Пока установим, они закончат.
— Если начнём стрелять вслепую, закончат под нашими минами и будут знать, что мы ничего не видим.
Афанасьев помолчал.
— Понял.
На следующий день Павлов передал:
между исчезновением у одного дома и появлением у другого проходит меньше минуты;
траншея изгибается;
выход находится за разрушенной стеной;
длина — примерно три десятка метров;
глубина достаточная, чтобы человек прошёл пригнувшись.
Воронов злился.
— Раньше бегали. Теперь как крысы.
— Крысы живут дольше тех, кто бегает по площади, — сказал Афанасьев.
— Мне от этого легче?
— Нет.
— Тогда зачем говоришь?
— Чтобы не думал, будто немцы обязаны подставляться.
В роту доставили два миномёта.
Разчётом командовал сержант Лысенко.
Невысокий, с лицом учителя, которого ученики давно перестали слушаться.
Он осмотрел дом.
Потом площадь.
Потом участок, где немцы исчезали под землю.
— Прямой видимости нет.
— Поэтому и ты здесь, — сказал я.
— Пристреливаться придётся.
— Придётся.
— Мины считаем?
— Каждую.
— Тогда быстро не получится.
— Быстро получится только промахнуться.
Первую мину выпустили после полудня.
Она легла коротко.
Разрыв поднял кирпичную пыль перед немецкой траншеей.
Вторую дали с поправкой.
Перелёт.
Третья ударила у стены.
Немцы ответили миномётами.
Позицию пришлось сменить.
Лысенко перенёс трубу в соседнее помещение.
Четвёртая мина попала туда, где траншея должна была поворачивать.
Из-за стены выбежали двое германцев.
Воронов поймал одного очередью.
Второй вернулся.
— Нашли, — сказал Лысенко.
— Возможно.
— Если выбежали, значит, нашли.
— Может, напугали.
— Для первой мины разница небольшая.
Следующую серию дали ночью.
Не много.
По одной мине с разных позиций.
После каждого разрыва наблюдатели слушали.
Смотрели.
Корректировали.
Пулемёт видел человека.
Снайпер — движение.
Миномёт работал по месту, где человек надеялся остаться невидимым.
Через два дня германцы перестали использовать траншею днём.
Потом начали проходить по ней только под шум обстрела.
Затем прокопали второе ответвление.
Война продолжала учиться.
Вода стала отдельным фронтом.
Носили её по ночам.
Не всегда от Волги.
Находили в подвалах.
Собирали из повреждённых труб.
Отстаивали грязную.
Фильтровали через ткань.
Для питья кипятили, когда было на чём.
Чаще не кипятили.
Жажда не уважала санитарные правила.
Группа из четырёх человек вышла к «Маяку» с двумя термосами и флягами.
До дома дошли трое.
Термос — один.
Немецкий снайпер попал в первого носильщика у рельсов.
Человек упал на бок.
Пуля пробила и металлический сосуд.
Вода уходила в землю.
Второй боец пополз к нему.
— Термос брось! — крикнул командир группы.
Тот попытался одновременно перевернуть раненого и закрыть пробоину ладонью.
Вода текла между пальцами.
Снайпер выстрелил снова.
Пуля ударила рядом.
Боец оставил термос.
Вытащил человека.
До дома они не добрались.
Вернулись в мельницу.
Раненый умер в подвале.
Связист записал в журнал:
«Вода к “Маяку” не доставлена».
Я прочитал.
— Имя?
— Кого?
— Носильщика.
Связист посмотрел в записи.
— Красноармеец Леонид Федосеев.
— Запиши.
— Куда?
— Рядом.
Он добавил:
«Федосеев Л. И. — погиб».
Два сообщения.
Вода не дошла.
Человек погиб.
Для боя первое было срочнее.
Для памяти — второе.
Командир обязан был удерживать оба.
— Кто понесёт следующей ночью? — спросил Бойко.
— Другие.
— Они видели, что случилось.
— Поэтому пойдут осторожнее.
— А если не захотят?
— Тогда поговорю.
Не пришлось.
Ко мне пришли пятеро.
Нужно было четверо.
— Кто старший?
Шагнул сержант.
— Вчера Федосеева вынесли мы.
— Поэтому?
— Поэтому знаем, где стреляет немец.
— Или он уже сменил место.
— Тогда узнаем новое.
— Воду понесёте не по рельсам. Через подвал справа.
— Там завал.
— Начали разбирать.
— Долго.
— Жизнь тоже долго, если не спешить закончить её.
Сержант кивнул.
Ночью вода дошла.
Не вся.
Один сосуд снова пробили.
Но «Маяк» сообщил:
— Воду получили.
Я спросил:
— Люди?
— Все вернулись.
Только после этого записал задачу выполненной.
Траншею к дому начали копать с двух сторон.
Не широкую.
Достаточную, чтобы человек мог пройти пригнувшись.
Местами — на коленях.
Местами — ползком.
Сухая земля осыпалась.
Под ней шли обломки кирпича, железо, кабели, остатки труб.
Лопатки звенели.
Звук маскировали артиллерией.
Когда стреляли немцы — копали быстрее.
Когда наступала тишина — замирали.
Противник тоже слушал.
Землю выносили в патронных сандъках, мешках и старых кастрюлях.
На поверхности её нельзя было складывать кучей.
Немецкий наблюдатель сразу понял бы, куда идёт ход.
Разносили по подвалам.
Подсыпали к стенам.
Заполняли воронки.
Работали бойцы.
Связисты.
Санитары, когда не было раненых.
Жители дома.
Старик, служивший ещё в Гражданскую, копал рядом с двадцатилетним автоматчиком.
— Отдыхай, отец, — сказал ему Павлов.
— Когда докопаете, отдохну.
— До мельницы далеко.
— До Берлина дальше.
Павлов посмотрел на него.
— Наумов так же говорит.
— Значит, неглупый командир.
Окоп рос по метрам.
Ночью — три.
Следующей ночью — пять.
Потом мина разрушила часть.
Начали снова.
Один участок залило водой из повреждённой трубы.
Воду вычерпывали котелками.
Другой проход упёрся в фундамент.
Пришлось уходить в сторону.
Третья ночь стоила двоих погибших.
Снаряд разорвался рядом с рабочей группой.
Люди лежали в траншее, которую сами ещё не успели углубить.
Утром их вынесли.
Работу продолжили.
Дом держался не только теми, кто стрелял из окон.
Его держали люди, которые ночью копали к нему землю и не сделали за всю ночь ни одного выстрела.
По готовой части начали выводить гражданских.
Сначала детей.
Ребёнка передавали от одного человека к другому.
Он плакал, когда его поднимали.
Молчал, когда опускали в траншею.
Молодая женщина шла следом.
Держала узел с вещами.
Застряла в узком месте.
Боец велел оставить узел.
Она отказалась.
— Там фотографии.
— Люди впереди ждут.
— Это всё, что осталось.
Боец посмотрел на меня.
Я сказал:
— Развязать. Разделить.
Фотографии положили за гимнастёрку.
Одежду распределили между двумя носильщиками.
Узел прошёл.
Старик отказался выходить, пока не перенесут раненую соседку.
— Она тяжёлая, — сказал санитар.
— Живая.
— Носилки не проходят.
— Значит, сделайте другие.
Две доски.
Плащ-палатка.
Узкие носилки.
Женщину вынесли.
Старик пошёл последним.
Обернулся на подвал.
Там прожил несколько недель.
Дом уже не был его домом.
Но уходил он так, будто оставлял человека.
— Вернёмся? — спросил.
Никто не ответил.
В Сталинграде обещания о возвращении звучали хуже лжи.
Ночью немцы начали метить дом ракетами.
Первые две приняли за сигнал атаки.
Зелёный огонь поднялся над площадью.
Потом ещё один.
Ракеты падали не на дом.
Вокруг него.
Одна справа.
Вторая слева.
Третья ближе к Волге.
— Что делают? — спросил Бойко.
Я смотрел из пролома мельницы.
Световые точки складывались в фигуру.
Крест.
Не для пехоты.
Для воздуха.
Вдалеке появились двигатели.
Сначала низкий гул.
Потом громче.
Ночные бомбардировщики.
— Метят «Маяк».
Связист поднял трубку.
— «Маяк»! Вас обозначают ракетами!
Провод трещал.
— Знаем.
Голос Афанасьева.
— Есть ракетницы?
— Есть трофейные сигналы.
— Цвет?
— Зелёный.
Я понял его мысль раньше, чем он сказал.
— Не стрелять над собой. Бейте к немецким домам. В разные места.
— Понял.
— Не одновременно.
— Почему?
— Чтобы пилоты решили, что передовые части вызывают по очереди.
Связь оборвалась.
Самолёты приближались.
Прожекторов не было.
Небо висело низко.
Дым скрывал высоту.
Первая зелёная ракета взлетела из «Маяка».
Не вверх.
Под углом к немецкому сектору.
Упала за домом напротив.
Через несколько секунд вторая появилась дальше.
Третья — у другой улицы.
Германцы продолжали запускать свои.
Небо и земля запутались в сигналах.
Самолёты вышли на курс.
Послышался свист.
Первая бомба упала между площадью и мельницей.
Земля ударила снизу.
Часть кирпичной стены обвалилась.
Вторая разорвалась за «Маяком».
Третья — в германском квартале.
Там вспыхнул пожар.
— Попали по своим! — крикнул кто-то.
— Молчи и считай наши попадания, — сказал я.
Следующая бомба ударила почти в дом.
Телефон исчез.
Не звук.
Связь.
Провод оборвался.
— «Маяк»!
Тишина.
Дом скрылся в пыли и дыме.
Самолёты прошли ещё раз.
Бомбы падали по обе стороны площади.
Германские сигнальщики перестали стрелять ракеты.
Не помогло.
Ориентир уже потерян.
Одна бомба ударила в здание, из которого утром стрелял немецкий снайпер.
Фасад рухнул на улицу.
Никто не радовался.
Ночной самолёт мог ошибиться снова.
После последнего прохода двигатели начали удаляться.
Пожары остались.
— Красиво получилось, — сказал молодой связист.
— Красиво будет, если утром пересчитаемся.
Отправили людей на линию.
Провод был перебит в трёх местах.
Одного связиста нашли раненым у воронки.
Другой добрался до дома.
К рассвету телефон снова заговорил.
— «Маяк» вызывает роту.
— Рота слушает.
— Дом стоит.
— Люди?
Афанасьев назвал потери.
Двое погибших.
Пятеро раненых.
Часть стены обрушена.
Пулемёт исправен.
Один миномёт повреждён.
Павлов жив.
— Гражданские?
— Последних вывели до налёта.
Я закрыл глаза.
Хоть что-то мы успели раньше бомб.
— Почему не отвечали?
— Провод перебит.
— Ракеты сработали?
— Часть бомб легла у немцев.
— А часть у вас.
— Война не умеет различать цвета.
— Ракетчики тоже.
Он помолчал.
— Немцы утром полезут.
— Знаю.
— Боеприпасы есть.
— Тогда работайте.
— Работаем.
К середине октября мы пахли уже не людьми в мирном смысле.
Гарью.
Потом.
Сырой землёй.
Тухлой водой.
Кирпичной пылью.
Гимнастёрки стали жёсткими.
В швах жили вши.
Кожа на руках трескалась.
Бинты серели через несколько часов.
Мыло было.
Воды на него не было.
Один боец нашёл в разрушенной квартире флакон одеколона.
Вылил немного на ладонь.
Протёр лицо.
Через пять минут запах смешался с дымом и потом.
— Теперь как в театре, — сказал товарищ.
— Какой театр?
— Немецкий.
— Почему немецкий?
— Наш бы давно сгорел.
Спали в подвалах.
На лестницах.
У стен.
Сидя.
Лёжа на ящиках.
Положив голову на автомат.
По десять минут.
По двадцать.
Иногда час, если противник тоже уставал.
Один боец заснул с сухарём во рту.
Проснулся после разрыва.
Начал жевать, не открывая глаз.
Другой проснулся и спросил:
— Где мы?
— В Сталинграде.
— Это я знаю. В каком доме?
Не смогли сразу ответить.
Названия улиц исчезали.
Оставались позывные.
«Маяк».
«Мельница».
«Угол».
«Подвал».
«Кирпич».
Человек мог не помнить адрес.
Но знал, какой стеной прикрыт его левый фланг.
Немцы, находившиеся в соседних зданиях, вероятно, пахли так же.
Запах больше не помогал отличить своего от противника.
Помогал язык.
Форма.
Оружие.
Иногда — только то, в какую сторону человек стрелял.
Пулемётная позиция появилась в низком здании между нашим участком и двором, через который шли к «Маяку».
Немцы выбрали место правильно.
Толстая наружная стена.
Подвальное помещение.
Узкая амбразура.
Сектор вдоль двора.
Пулемёт не был виден с верхних этажей дома.
Снайпер не доставал разчёт.
Миномёты могли разрушить здание, но оно находилось слишком близко к нашему переднему посту. Ошибка в несколько десятков метров накрыла бы своих.
Первую группу носильщиков положили на подходе.
Двое погибших.
Один ранен.
Вода снова не дошла.
Провод перерезали в том же месте.
Связист, вышедший на ремонт, вернулся ползком.
— Откуда стреляли?
— Нижнее окно склада.
— Видел вспышку?
— Два раза.
— Пулемёт?
— Немецкий. Быстрый.
MG.
Позиция держала:
путь воды;
участок кабеля;
двор;
подход к началу траншеи.
Фронтально атаковать означало пересечь простреливаемое пространство.
— Дым? — предложил Бойко.
— Ветер к нам.
— Артиллерия?
— Слишком близко.
— Ночью?
— Ночью сектор уже пристрелян.
— Тогда что?
Ответ дал старик из соседнего подвала.
Его звали Гаврила Петрович.
До войны работал в городском хозяйстве.
Следил за ливневыми стоками и водопроводом.
Он слушал разговор и долго молчал.
Потом сказал:
— Под двором галерея была.
— Какая?
— Водосточная. Ливневка. Вода из верхних улиц уходила к оврагу.
— Где вход?
— В подвале бани.
— Баня разрушена.
— Подвал цел.
— Куда выходит?
Он показал приблизительно.
Как раз за немецким складом.
— Проходимая?
Старик пожал плечами.
— До бомбёжки проходил человек.
— А теперь?
Он посмотрел на развалины.
— Теперь в Сталинграде никто не знает, куда выходит собственная дверь.
Отправили разведку.
Сапёр Сазонов.
Разведчик Беляев.
Вошли вечером.
Вернулись после полуночи.
Сначала появился Беляев.
Выполз из подвала чёрный.
Не от копоти.
От грязи.
Запах пришёл раньше него.
Застоялая вода, канализация и ржавчина.
— Сазонов?
— Идёт.
Сапёр появился через несколько минут.
Дышал тяжело.
Локти разодраны.
— Проход есть, — доложил.
— До конца?
— Почти. Один завал обошли через боковую трубу. Дальше решётка.
— За решёткой?
— Подвал.
— Чей?
— Немецкий.
— Уверен?
— Слышали речь. Ленты подают. Пулемёт близко.
— Из выхода видели?
— Щель есть. Один часовой. Разчёт у стены. Ещё люди ходят к лестнице.
— Сколько?
— Видели четверых. Слышали больше.
— Решётка?
— Ржавая. Можно снять. Но зазвенит.
— Сапёр сможет?
Сазонов посмотрел на руки.
— Если принести масло и ножовку. Часть прутьев ослаблена взрывом.
— Второй выход у немцев?
— Дверь к лестнице. Ещё проход в соседнюю комнату.
— Коллектор широкий?
Беляев усмехнулся.
— Человек войдёт.
— С оружием?
— Если человек не очень любит своё оружие.
Решение пришло сразу.
Фронтальная группа отвлекает огнём.
Малая проходит через коллектор.
Уничтожает пулемёт.
Удерживает подвал до входа основных сил.
Бойко понял, что я собираюсь идти.
— Нет.
— Что — нет?
— Не пойдёте.
— Это приказ?
— Пожелание.
— Тогда отклоняется.
— Вы командир роты.
— Поэтому должен увидеть выход и решить, когда начинать атаку.
— Сазонов видел.
— Он видел щель. Не всю позицию.
— Можно послать командира взвода.
— Можно.
— Тогда пошлите.
Я посмотрел на схему.
— Маршрут неизвестный. Группа выйдет между пулемётным разчётом и немецким резервом. Связи не будет. Сигнал — только время и огонь. Это задача, для которой моя подготовка полезнее звания.
Бойко знал, что спор проигран.
— Кто принимает роту?
— Ты.
— Если не вернётесь?
— Продолжишь.
— А «Маяк»?
— Операция проводится именно ради него.
Он замолчал.
— Людей возьму немного, — сказал я.
— Сколько?
— Семь.
— Мало.
— В трубе десять человек не станут сильнее. Только длиннее.
Группа собралась в подвале разрушенной бани.
Старший сержант Куке.
Сапёр Сазонов.
Разведчик Беляев.
Автоматчики Рыжов и Шубин.
Пулемётчик Власов.
И я.
Павлов и Афанасьев оставались в «Маяке».
Воронов должен был открыть отвлекающий огонь по передней части склада.
Бойко — поддержать со стороны мельницы.
Основная ударная группа ждала в соседнем подвале.
После нашего сигнала должна была пройти двор.
Сигналом служил огонь захваченного немецкого пулемёта.
— Если не услышите? — спросил Куке.
— Через три минуты после начала стрельбы всё равно идут вперёд.
— А если стрельбы не будет?
— Не идут.
— Значит, если нас убьют тихо, никто не полезет.
— Именно.
— Разумно.
Люди проверили оружие.
Барабаны автоматов обмотали тканью.
Гранаты закрепили так, чтобы кольца не цеплялись за кирпичи.
Ремни подтянули.
В коллекторе нельзя было повернуться и поправить снаряжение.
— Затворы проверить сейчас, — сказал я. — Внутри никто не щёлкает. Гранаты руками по полу не волочить. Оружие впереди не держать, если проход узкий. Зацепите стволом — остановите всех.
Шубин посмотрел в чёрный вход.
— Там вода?
— Есть.
— Глубокая?
— Узнаешь первым коленом.
— А если завал?
— Копаем.
— Если немцы?
— Затем и ползём.
Куке встал первым.
— Порядок?
— Беляев. Сазонов. Я. Куке. Рыжов. Власов. Шубин замыкает.
— Почему я последний? — спросил Шубин.
— Потому что ты самый широкий.
— Впереди не пройду?
— Если ты застрянешь последним, вытолкнем. Если первым — похоронишь группу.
Он принял довод.
Я посмотрел на часы.
Сверил с Бойко.
Отвлекающий огонь через сорок минут.
— Начали.
Вход был достаточно широким, чтобы в него опустился человек.
И достаточно узким, чтобы сразу пожалеть об этом.
Первые метры шли по кирпичной галерее.
Можно было двигаться на четвереньках.
Потом свод опустился.
Пришлось лечь.
Вода была холодной.
Не глубокой.
Но в рукавах и гимнастёрке она распространялась быстро.
Локти уходили в чёрную грязь.
Камни давили в колени.
Автомат цеплялся за стену.
Я положил его вдоль предплечья и потащил.
Впереди двигался Беляев.
Видны только сапоги.
Потом и они исчезли за поворотом.
Воздух пах плесенью, ржавчиной и гнилью.
Где-то в разрушенной боковой трубе стояли нечистоты.
Дышать ртом было хуже.
Носом — невозможно.
Капли падали со свода.
Каждая казалась шагом.
Иногда сверху проходил разрыв.
Земля глухо вздрагивала.
Из швов сыпалась труха.
Коллектор был достаточно широк, чтобы человек в него вошёл.
И недостаточно широк, чтобы хотя бы на минуту забыть о стенах.
Через несколько метров остановились.
Впереди завал.
Беляев ушёл в боковую трубу.
Сазонов следом.
Я протиснулся.
Плечи застряли.
Выдохнул.
Толкнулся ногами.
Прошёл.
Куке ругнулся сзади.
Тихо.
Почти уважительно.
Шубин начал дышать слишком быстро.
Звук шёл по трубе.
— Тише, — прошептал Куке.
— Не могу.
— Можешь.
— Воздуха нет.
Я повернуть голову не мог.
— Шубин.
— Я.
— Видишь сапоги Власова?
— Вижу.
— Смотри на них.
— Не могу дышать.
— Можешь. Иначе не разговаривал бы. Смотри на сапоги и ползи.
Он помолчал.
Дыхание осталось быстрым.
Но движение возобновилось.
Паника в тесном проходе могла убить не только одного человека.
Она могла остановить всю группу.
Через двадцать минут руки перестали чувствовать холод.
Осталась только тяжесть.
Грязь поднималась до груди.
Один раз Сазонов остановился.
Поднял ладонь.
Впереди слышались звуки.
Не вода.
Металл.
Немецкая речь.
Мы приблизились к решётке.
Свет проходил через узкую щель.
Беляев лёг у стены.
Я подполз рядом.
Через проржавевший зазор видел часть подвала.
Ноги часового.
Сапоги.
Автомат на ремне.
Дальше — разчёт MG 34.
Пулемёт стоял у низкой амбразуры.
Один немец лежал за оружием.
Второй держал ленту.
Третий сидел у ящиков.
За ними дверь к лестнице.
Иногда по ней проходили люди.
Видели четверых.
Слышали больше.
Слева находилось ещё помещение.
Разговор.
Кашель.
Человек смеялся.
До начала отвлекающего огня оставалось двенадцать минут.
Сазонов достал маленькую бутылку с маслом.
Нанёс на петли и ослабленные прутья.
Начал работать ножовкой.
Медленно.
Каждый ход лезвия совпадал с немецкими очередями.
Пулемёт стрелял по нашему двору.
Когда замолкал, сапёр останавливался.
Один прут.
Второй.
Решётка держалась на ржавом крае.
Сазонов показал пальцами: можно снять.
Я снова посмотрел.
Часовой находился ближе всех.
Пулемётчик был опаснее всех.
Подофицер, который время от времени подходил от лестницы, — важнее всех.
Порядок определяло не расстояние.
Его определяло то, кто способен испортить нам следующие пять секунд.
План:
Беляев снимает часового.
Власов и Рыжов берут пулемётный разчёт.
Куке держит дверь.
Сазонов остаётся у выхода и не позволяет бросить гранату в коллектор.
Шубин прикрывает левое помещение.
Я управляю и беру подофицера, если он появится.
До сигнала семь минут.
Решётку приподняли.
Не сняли полностью.
Оставили на месте.
Беляев прополз первым.
Исчез из поля зрения.
Часовой повернулся.
Беляев оказался рядом.
Резкое движение.
Рука на рот.
Удар.
Они опустились за ящиками.
Без выстрела.
Сазонов держал решётку.
Я вышел вторым.
Подвал казался огромным после трубы.
Можно было встать на колени.
Потом на ноги.
Рыжов.
Куке.
Власов.
Шубин.
Все внутри.
Сазонов остался у выхода.
До отвлекающего огня три минуты.
Немецкий пулемёт продолжал стрелять.
Разчёт смотрел вперёд.
Не назад.
Подофицер подошёл к двери.
Сказал что-то пулемётчику.
Показал наружу.
Потом ушёл.
Я посмотрел на часы.
Минута.
Тридцать секунд.
Десять.
Со стороны «Маяка» ударил «Максим» Воронова.
Почти одновременно открыла огонь мельница.
Пули били по фасаду склада.
Немцы пригнулись.
Пулемётчик MG ответил.
Разчёт полностью повернулся к амбразуре.
Я показал рукой.
— Всё. Работаем.
Власов выстрелил первым.
Короткая очередь.
Пулемётчик упал на оружие.
Рыжов поразил подающего ленту.
Я выстрелил по человеку у ящиков. Он тянулся к гранате.
Куке занял дверь.
Шубин ворвался в левое помещение.
Там началась стрельба.
Один немец выбежал к лестнице.
Куке остановил его очередью.
Подофицер появился сверху.
Увидел нас.
Отступил.
Крикнул.
Тревога.
Власов оттащил тело пулемётчика.
— Оружие исправно!
— Развернуть!
— Лента немецкая!
— Поэтому подходит.
Один из германцев в левом помещении бросил автомат.
Поднял руки.
Шубин навёл на него ствол.
— Не стрелять! — приказал я.
— Он…
— Оружие бросил.
Шубин тяжело дышал.
В коллекторе его едва не сломал страх.
Теперь кровь требовала выхода.
Он опустил автомат.
— К стене!
Немец подчинился.
Пока человек держал оружие, я не оставлял ему времени.
Когда он бросал его, право решать его судьбу переходило от моих рук к приказу.
Война и без меня имела достаточно убийц.
Сверху бросили гранату.
Она ударилась о лестницу.
Куке отскочил.
Граната взорвалась за дверным проёмом.
Осколок ранил его в бедро.
Он упал на колено.
Остался у двери.
— Могу держать!
— Держи.
Власов развернул MG к лестнице.
— Готов!
— Не стрелять, пока не увидишь.
Сверху показался немец.
Потом второй.
Первый бросил гранату.
Власов дал очередь.
Оба исчезли.
Граната упала у входа в коллектор.
Сазонов увидел.
Схватить не успевал.
Толкнул сапёрной лопаткой за остаток стены.
Взрыв.
Сапёр упал.
Правый рукав разорвало.
Кровь пошла быстро.
Но выход остался открыт.
— Жив?
— Рука.
— Двигать можешь?
Он поднял пальцы.
— Тогда держи проход.
Снаружи наша основная группа ещё не вошла.
Фронтальный огонь продолжался.
Немцы не понимали, что их пулемёт уже захвачен.
Власов дал короткую очередь из MG по лестнице.
Сверху ответили:
— Nicht schießen! Eigene!
Сержант Куке усмехнулся сквозь боль.
— Думают, пулемёт ещё их.
— Пусть думают.
— А когда поймут?
— Тогда у нас останется меньше патронов и больше немцев перед дверью.
Поняли быстро.
Сверху полетели гранаты.
Одна разорвалась у амбразуры.
Вторая — в левом помещении.
Шубина ранило осколком в спину.
Он остался на ногах.
Пленный немец лежал у стены, закрыв голову руками.
— Ленты! — крикнул Власов.
Рыжов нашёл коробки.
Подал.
MG стрелял против своих прежних хозяев.
Звук был знаком немцам.
Направление — нет.
Отвлекающая группа начала движение через двор.
Мы слышали советские крики снаружи.
Но подойти к амбразуре было нельзя.
Свои могли попасть под наш огонь.
— Прекратить по фасаду! — крикнул я Власову. — Только лестница!
Сверху снова пошли.
Трое.
Первый с автоматом.
Второй бросал гранату.
Третий прикрывал.
Власов дал очередь.
Лента закончилась.
Оружие щёлкнуло.
— Лента!
Рыжов замешкался.
Немец спрыгнул на нижнюю ступень.
Я выстрелил.
Он упал.
Второй бросил гранату.
Она ударилась о тело и откатилась к нам.
Куке подхватил её сапогом.
Толкнул обратно под лестницу.
Взрыв.
Часть ступеней обрушилась.
Проход завалило.
На несколько секунд сверху стало тихо.
Снаружи ударили наши автоматы.
Дверь склада распахнулась.
Вошла первая группа.
Увидела немецкий MG, направленный внутрь.
Чуть не открыла огонь.
— Свои! — крикнул Власов.
Боец у двери замер.
— Наумов?
— Здесь!
Основные силы вошли.
Позиция была взята.
Не одним выстрелом.
Не одним человеком.
Разведка нашла путь.
Сапёр открыл решётку.
Малая группа уничтожила разчёт.
«Маяк» и мельница отвлекли огонь.
Фронтальная группа закрепила результат.
Только вместе это называлось успехом.
Из коллектора мы вышли уже после боя.
Возвращаться по трубе не требовалось.
Но людей из группы пересчитали у входа.
Сазонову перевязали руку.
Куке — бедро.
Шубин стоял, прислонившись к стене.
Лицо серое.
Грязь засохла на щеке.
Власов вытер руки о гимнастёрку.
Стало только хуже.
Мы были покрыты:
чёрной жижей;
кирпичной пылью;
ржавчиной;
чужой и своей кровью;
водой из коллектора;
потом.
Запах держался вокруг группы отдельным облаком.
Рыжов сел на кирпич и начал смеяться.
— Чего? — спросил Куке.
— Немцы теперь нас по запаху найдут.
— Сначала пусть отличат от своих.
Кто-то тоже засмеялся.
Сазонов, которому санитар обрабатывал руку, сказал:
— В следующий раз через крышу.
— На крыше стреляют, — ответил Шубин.
— В трубе тоже.
— Зато не видно.
— Зато пахнет.
Я посмотрел на вход в галерею.
Тёмный.
Низкий.
Из него продолжала течь грязная вода.
Город воевал не только улицами и этажами.
Он воевал тем, что находилось под ними.
Подвалами.
Трубами.
Галереями.
Пустотами под фундаментами.
Пока человек ещё мог где-то проползти, линия фронта не считалась закрытой.
Позиция германского пулемёта стала нашим опорным пунктом.
MG оставили.
Власов проверил трофейные ленты.
Сектор развернули в противоположную сторону.
Телефонный провод проложили через подвал.
Вода снова пошла к «Маяку».
Ночью Павлов сообщил:
— Носильщики прошли без выстрела.
— Значит, позиция снята правильно.
— Люди говорят, вы через канализацию пришли.
— Через водосточную галерею.
— Разница большая?
Я понюхал рукав.
— Для истории — большая. Для запаха — никакой.
Павлов рассмеялся.
Редко.
Коротко.
— «Маяк» держится.
— Держитесь.
— Держимся.
Октябрь продолжал вынимать из людей силы небольшими порциями.
Не одним большим боем.
Каждым днём.
Ночами становилось холоднее.
Вода в металлических кружках была ледяной.
Сырые гимнастёрки не высыхали.
Дым опускался ниже.
К утру руины покрывались тонкой белой коркой, похожей на иней.
Потом солнце поднималось, и всё снова превращалось в грязь.
Лица в роте менялись.
На карте обозначения оставались.
«Маяк».
Мельница.
Дом напротив.
Склад.
Траншея.
За каждым знаком уже стоял другой человек.
Пулемётный расчёт менял подносчика.
Связист погибал — приходил новый.
Командир отделения получал ранение — его место занимал сержант.
Сержант погибал — командовал старший красноармеец.
Карта не умела показывать цену позывного.
Она показывала только, что пункт ещё существует.
Ковалёва ранили в плечо.
Он отказался уходить.
— Винтовку держать можешь?
— Могу.
— Спуск нажимать?
— Могу.
— Лежать часами?
Он посмотрел на повязку.
— Если не шевелиться, почти не болит.
— Снайпер и так не должен шевелиться.
Остался ещё на два дня.
Потом рана загноилась.
Приказал эвакуировать.
Ковалёв ушёл через траншею.
Передал позицию другому стрелку.
Не такому опытному.
Но уже знавшему, как не показываться в одном окне дважды.
Лысенко потерял одного миномётчика.
Второго контузило.
Сам встал к плите.
Продолжил.
Воронов менял позицию «Максима» после каждого серьёзного обстрела.
Один раз снаряд разрушил амбразуру.
Через час пулемёт снова стрелял из соседнего подвала.
Немцы решили, что уничтожили разчёт.
Пошли вперёд.
Воронов подпустил ближе.
После боя сказал:
— Хорошо, что они читают свои донесения.
— Почему?
— Там наверняка написано, что пулемёт подавлен.
Дом горел дважды.
В первый раз потушили.
Во второй оставили гореть верхнюю комнату и перенесли позицию ниже.
Вода была дороже стен.
Часть крыши рухнула.
Один пролом расширился до прохода.
Другой заложили кирпичом.
Ночью копали.
Днём стреляли.
Между ними спали.
Иногда человек просыпался только потому, что рука с автоматом затекала.
Иногда не просыпался вовсе.
Волга оставалась за спиной.
Но не как дорога для отступления.
По ней приходили:
патроны;
хлеб;
новые люди;
письма, которые редко успевали прочесть.
Обратно уходили раненые.
Для тех, кто ещё мог держать оружие, дорога шла только в одну сторону — снова в город.
В последний день октября телефон зазвонил под вечер.
За проломом мельницы падал редкий мокрый снег.
Не ложился.
Таял на тёплом кирпиче.
Связист поднял трубку.
— «Маяк» вызывает роту.
Я взял аппарат.
— Рота слушает.
— Слышно плохо.
Голос Афанасьева.
— Значит, связь есть. Что у вас?
— Немцы снова двигаются в доме напротив.
— Сколько?
— Пока не определить. Переносят ящики. Возможно, готовят пулемёт или боеприпасы.
— Снайпер видит?
— Новый стрелок наблюдает. Не раскрывается.
— Правильно. Миномётчиков предупрежу.
— Провод сегодня перебивали дважды.
— Починили?
— Иначе не разговаривали бы.
— Люди?
На другом конце помолчали.
За паузой слышался обстрел.
Глухие удары.
Команды.
Кто-то попросил ленту.
Потом Афанасьев ответил:
— Люди держатся.
Я посмотрел через пролом на площадь.
За месяц в доме не осталось ни одного целого окна.
Почти не осталось целых комнат.
Фасад был пробит.
Крыша разбита.
Подвалы засыпаны пылью.
Траншея несколько раз разрушена и выкопана заново.
Провод лежал на земле, уходил под обломки, рвался и снова соединялся человеческими руками.
— Что ещё требуется? — спросил я.
— Вода ночью.
— Доставим.
— Ленты Воронову.
— Доставим.
— Люди на смену.
Я посмотрел на список роты.
Зачёркнутые фамилии.
Раненые.
Погибшие.
Пропавшие.
Те, кто ещё оставался.
— Найду.
— Понял.
— «Маяк».
— Слушаю.
— На каждый вызов отвечать.
В трубке коротко засмеялись.
— Мы весь месяц отвечаем.
— Продолжайте.
— Продолжаем.
Связь зашипела.
Голос исчез.
Через несколько секунд пришли два коротких щелчка.
Проверка линии.
Я положил трубку.
Связист записал время.
За стеной мельницы кто-то спал, сидя на ящике.
Рядом санитар менял серый бинт.
Миномётчики готовили мины.
Носильщики разливали воду по флягам.
Сапёр точил лопатку.
Новый связист сматывал запасной кабель.
Никто не говорил о легенде.
Люди просто готовились снова выйти на площадь.
В телефонной трубке по-прежнему отвечали:
— «Маяк» на связи.