Тишина в Главном зале контроля «Гесперии» была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, пропитанная потом Бориса, гудением систем и навязчивым, как нервный тик, мерцанием индикатора №407. 80 минут. Цифры на экране Кости казались обвинительным приговором, выжженным в раскаленном металле.

Борис Леонтьев сидел в своем кресле, сгорбившись, как разбитая марионетка. Его трясло — мелкая, неконтролируемая дрожь, проходившая по всему телу. Пальцы бесцельно скользили по стертому пластику подлокотников. Лицо, все еще пепельно-серое, было влажным от пота и слез, которые он даже не пытался вытереть. Взгляд уставился в пол где-то между его ботинками, видя не серые плитки, а бескрайние, пыльные карьеры Пояса Астероидов. Его губы беззвучно шевелились, формируя одно и то же слово: «Погиб… погиб…»

Костя Малахов стоял у своего терминала, пытаясь сосредоточиться на потоках данных с «Альфа-7». Диспетчер дал добро на мониторинг, но каждый зеленый статус, каждый байт телеметрии казались теперь фальшивыми, зыбкими. Он чувствовал тяжелый взгляд Бориса спиной, слышал его прерывистое, хриплое дыхание. Мысль о том, что он мог предотвратить этот кошмар, если бы сразу пошел выше головы Бориса, грызла изнутри. Протокол. Всегда этот чертов протокол. Его собственные руки были ледяными.

И вот она ворвалась.

Резкий, пронзительный, как удар ножом в тишине, звонок внутренней связи. Сигнал шел не с коммутатора — он бил напрямую из кабинета Начальника Смены Станции. Оглушающе громкий, требовательный, лишенный всякой вежливости предупреждающего писка.

Борис вздрогнул всем телом, как от удара тока. Его тело напряглось в дуге, глаза дико расширились, полные чистого животного ужаса. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый вопль, больше похожий на предсмертный стон. Он инстинктивно рванулся в сторону, как будто звонок был физической угрозой, и чуть не свалился с кресла.

Костя, сердце которого колотилось где-то в горле, шагнул к пульту связи. Борис был не способен. Его рука дрогнула, прежде чем он нажал кнопку приема.

— Прием, — его голос прозвучал хрипло, но удивительно ровно в этой адской тишине.

Динамик хрипло щелкнул. Голос, раздавшийся из него, был не криком. Он был низким, сдавленным, как сталь, зажатая в тисках. Каждое слово падало ледяной гирькой.

— Леонтьев. Малахов.

Пауза. Тактическая. Убийственная. Даже через связь чувствовалось, как Геннадий Петрович Волков стоит за своим столом, багровый от ярости, сжимая кулаки.

— Ко мне. НЕМЕДЛЕННО.

Еще пауза. Костя почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Борис замер, перестав даже дышать.

— Если за тридцать секунд не будете в дверях…

Голос Волкова стал тише, почти интимным, но от этого в сто раз страшнее.

— … вылетите в шлюз. Без скафандров.

Щелк. Связь оборвалась. Резкий звук резанул уши и повис в гудящей тишине зала. Мерцание №407 вдруг показалось Костя ужасно медленным, как биение сердца приговоренного.

— Нет… — выдохнул Борис, его голос был слабым, срывающимся. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он просто съехал с кресла на колени, ухватившись за край консоли. — Он… он убьет… Пояс… рудники… СБ… они придут…

Его глаза бегали, не видя ничего вокруг, кроме внутренних картин расправы. Пот стекал по вискам.

— Погиб…

Костя посмотрел на него с внезапной, жгучей смесью жалости и раздражения. Соберись, черт возьми! Теперь точно убьют! Он резко подошел, схватил Бориса под локоть. Мускулы под мокрой тканью рубахи напряглись, как канаты.

— Борис! — рявкнул Костя, тряхнув его. — Встать! Сейчас же! Хуже будет, если опоздаем! Бегом!

Его голос, резкий и командный, каким-то чудом прорезал пелену паники. Борис поднял на него мутный, полный слез взгляд. В нем не было понимания — лишь животный страх. Но тело отреагировало. Он заковылял, опираясь на Костю, его ноги заплетались, но он двигался. Костя почти волоком повел его к выходу из зала контроля, к короткому коридору, ведущему к кабинету Волкова.

Шаги их эхом отдавались в узком проходе. Свет здесь был еще тусклее, панели по стенам испещрены следами поспешного ремонта — жгутами проводов, заплатками на обшивке. Запах озона и пыли здесь смешивался с едким запахом пота и страха, исходившим от Бориса. Костя чувствовал, как дрожит тело старшего техника. Он сам едва сдерживал дрожь в коленях. Мысль о Службе Безопасности, которую Волков уже мог вызвать, заставляла сердце бешено колотиться. Шлюз без скафандра… Это была не метафора. На «Гесперии» правила нарушали редко, но карали за них с ледяной жестокостью космической дисциплины.

Дверь кабинета Волкова была в конце коридора. Массивная, металлическая, с табличкой «НСС Г. П. Волков». Она казалась входом в камеру пыток. Костя подтянул сползающего Бориса. До кабинета оставалось пять шагов. Тридцать секунд Волкова истекли.

* * *

Дверь кабинета Волкова отворилась сама, с тихим шипением пневматики, прежде чем Костя успел коснуться кнопки вызова. Это было как открытие шлюза в ад. Воздух из кабинета ударил в лицо — густой, спертый, пропитанный запахом перегоревшего кофе, пота и чего-то острого, металлического — запахом чистого стресса.

Геннадий Петрович Волков не сидел за своим массивным, заваленным папками и планшетами столом. Он стоял за ним. Стоял, как монумент ярости, опираясь ладонями о столешницу, его корпус был чуть наклонен вперед, как у хищника перед прыжком. Свет от настольной лампы бил снизу, резко высвечивая морщины на его багровом лице, тени под запавшими глазами и жесткую линию сжатых до побеления губ. Его форменная рубаха была расстегнута на вороте, галстук сбит набок. Кабинет, обычно образец функционального порядка, казался разгромленным — папки сдвинуты, один экран на стене горел красным предупреждением, которое никто не смотрел.

Костя буквально втолкнул Бориса внутрь перед собой. Борис пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Его глаза, полные слез и ужаса, метнулись к Волкову и тут же прилипли к полу где-то у его ботинок. Он замер, сгорбившись, плечи подрагивали.

Костя встал рядом, по стойке «смирно», втянув голову в плечи, спину — идеально прямой, руки по швам. Он сглотнул, пытаясь найти точку на стене за спиной Волкова, чтобы сосредоточиться. Не дышать. Не двигаться.

Волков не дал им промолвить и секунды. Его голос, когда он заговорил, был не криком. Он был низким, хриплым, напитанным такой концентрированной ненавистью и презрением, что от него стыла кровь.

— Восемьдесят минут.

Пауза. Каждое слово падало, как гильотина.

— ВОСЬМЬДЕСЯТ. МИНУТ.

Он медленно выпрямился, оторвав ладони от стола. Его пальцы сжались в кулаки. Глаза, узкие, как щели, впились сначала в Бориса, потом в Костю, потом снова в Бориса.

— Вы оба… — он сделал шаг вперед, вокруг него будто сгустилось поле ярости, — кретины запредельные… понимаете ли вы, что это?

Еще шаг. Борис съежился, будто пытаясь стать меньше. Костя почувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Это не прогул! — голос Волкова сорвался на громовую мощь, заставив дребезжать стекла на стеллажах. Он ударил кулаком по столу. БАМ! Папки подпрыгнули, кружка с остатками кофе опрокинулась, черная жидкость растеклась по схемам двигателей. — Это — ИЗМЕНА! Измена протоколу! Измена станции! ИЗМЕНА ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ!

Слово «измена» повисло в воздухе, тяжелое и смертоносное. В их мире, на краю системы, это был не просто упрек. Это был приговор.

Волков сделал стремительный шаг в сторону, оказавшись прямо перед Борисом. Он навис над ним, используя свой рост и ярость как оружие. Борис попытался отшатнуться, но уперся в стену.

— Леонтьев! — Волков рычал, брызги слюны летели на лицо Бориса. — Старший техник! Ветеран! Двадцать лет в поясе! — каждый титул звучал как пощечина. — И что? Играл в шахматы⁈ — он выкрикнул это с таким невероятным презрением, что Борис просто зажмурился. — Пока неизвестный объект маячил у нас на пороге⁈ Пока этот… этот мусор! — он яростно ткнул пальцем в сторону зала контроля, — тратил наши ресурсы, наше время, нашу БЕЗОПАСНОСТЬ⁈

Он встал так близко, что Борис мог чувствовать его горячее дыхание.

— Ты представляешь, ЧТО ЭТО МОГЛО БЫТЬ⁈ — Волков вскинул руки, его тень на стене стала огромной и уродливой. — Боеголовка с Марса-4, которую мы потеряли век назад? Чумной корабль с карантинной орбиты Плутона? Инопланетный скаут, черт возьми⁈ Твоя тупость, твоя лень, твое раздолбайство — могли убить нас всех! ВСЕХ!

Борис издал жалобный стон. По его щекам ручьями текли слезы. Он не пытался их смахнуть.

Волков отпрянул от него, как от чего-то омерзительного, и резко повернулся к Косте. Его взгляд был не менее жгучим, но теперь в нем читалось еще и глубокое разочарование.

— А ты, Малахов? — голос Волкова стал чуть тише, но от этого только ядовитее. — Умник? Нашел аномалию? Смышленый парень? И что? Доложил старшему раздолбаю? — он кивнул на Бориса. — А выше? На кнопку тревоги нажать слабо? Или пальцы отсохли?

Костя молчал, стиснув зубы. Волков был прав. Страшно прав.

— Протокол №1 по обнаружению Неопознанного Разведывательного Объекта! — Волков выкрикнул номер протокола как пароль. — Гласит что? А? НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНЫЙ ДОКЛАД НАЧСМЕНЫ И СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ! НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНЫЙ! Ты его читал? Или тоже в шахматы играл? В куклы? В ментальные прятки⁈

Костя чувствовал, как жар стыда и гнева поднимается к лицу. Он не опустил глаз, продолжая смотреть поверх плеча Волкова. Да, читал. И да, нарушил. Ради чего? Ради «авторитета» Бориса? Ради спокойной смены? Идиот.

Волков, поймав его взгляд, фыркнул. Видимо, прочел ответ на лице. Он отступил на шаг, окинув обоих уничтожающим взглядом. Ярость в нем немного улеглась, сменившись ледяной, расчетливой жестокостью.

— Ваши жизни, — он произнес тихо, но каждое слово резало как бритва, — сейчас висят на волоске. Тончайшем. Ваше единственное спасение… — он сделал паузу для эффекта, — Безукоризненное выполнение КАЖДОГО шага протокола. СЕЙЧАС ЖЕ. До последней запятой.

Он указал толстым пальцем на Бориса.

— Леонтьев. Ты отстранен от поста старшего техника. Снимаешь бейдж. Садишься вон в тот угол. — он махнул рукой в сторону самого темного угла кабинета, где валялись старые кабели. — Сидишь. Не дышишь. Не чихаешь. Не существуешь. Понял?

Борис кивнул, не поднимая глаз, и поплелся к указанному месту, спотыкаясь о неровность пола. Он плюхнулся на пол у стены, поджав ноги, и снова уставился в одну точку, обхватив голову руками. Трясло его меньше — теперь это была дрожь полной капитуляции.

Волков повернулся к Косте. Его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Малахов. Поздравляю. Ты теперь старший в зале на этой смене. На тебе — вся ответственность.

Он сделал шаг ближе, понизив голос до опасного шепота, который был слышен даже Борису в углу

— Один косяк. Один. Малейший просчет. Одно отступление от протокола — и вы оба полетите в шлюз. Без скафандров. На моих глазах. Понятно⁈

Костя почувствовал, как ледяная волна решимости смывает остатки страха и стыда. Выбора не было. Только действие. Только протокол. Он резко кивнул, глядя прямо в глаза Волкову.

— Так точно, Геннадий Петрович. Понятно.

Волков задержал на нем взгляд на секунду — оценивающий, без доверия, но с тенью чего-то, похожего на признание готовности. Потом резко кивнул.

— В зал. Сейчас же. Я иду за вами. Начинаем сканирование. По полному пакету. И чтобы я не услышал ни одного лишнего звука, кроме докладов по протоколу.

* * *

Возвращение в Главный зал контроля после кабинета Волкова было похоже на выход из пыточной камеры в предбанник ада. Воздух здесь все еще был спертым, но теперь он казался легче — просто грязным и унылым, а не насыщенным предсмертным ужасом. Гул систем жизнеобеспечения снова обрел свой монотонный, почти успокаивающий ритм. Но мерцание индикатора №407 по-прежнему билось, как аритмичный пульс станции.

Борис, словно приговоренный к ожиданию расстрела, побрел в указанный Волковым темный угол зала, подальше от консолей. Он скорчился там на полу, прислонившись к холодной металлической стене, обхватив колени руками. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли повторение слов «советский… должен быть советским…».

Волков шел следом, его шаги были тяжелыми, отмеренными. Он не садился. Он встал прямо за спиной Кости, у его терминала, как тюремный надзиратель. Его дыхание было ровным, но горячим — Костя чувствовал его на своем затылке. Запах перегара от волковского кофе смешивался с запахом его пота.

— Малахов, — голос Волкова прозвучал тихо, но с такой ледяной четкостью, что Костя вздрогнул. — Полный пакет удаленного сканирования. Альфа-7 — приоритетный источник. Подключить все соседние спутники, чьи сенсоры могут хоть как-то зацепить Сектор 7. Приоритеты: РАДИАЦИЯ. БИООПАСНОСТЬ. СТРУКТУРА. Малейшая аномалия — доклад. Мгновенно. Громко. По протоколу доклада НРО. Начинай.

— Так точно, Геннадий Петрович, — Костя ответил автоматически, голос чуть хрипловатый, но твердый. Его пальцы, холодные и немного дрожащие, заскользили по клавишам. Он вызвал меню глубокого сканирования, выбрал параметры, отметил спутники. Интерфейс архаично завис на секунду — сердце Кости ушло в пятки — но потом ожил. На экране потекли строки статусов: *Запрос отправлен на Альфа-7… Ожидание подтверждения… Ожидание данных… Подключение спутника «Дельта-Эхо»… Подключение спутника «Наблюдатель-3»…*

— Запросы отправлены. Ожидаем данных, — доложил Костя четко, по форме.

Волков не ответил. Он просто стоял. Дыша в затылок. Его присутствие было физической тяжестью.

Минуты тянулись мучительно долго. Каждый щелчок системы, каждый миг индикатора казались вечностью. В углу Борис зашевелился, тихо застонал. Волков резко обернулся:

— Тишина! — его шипение было громче крика. Борис сжался в комок, затих.

Первыми пришли данные с самого «Альфа-7». Костя напрягся.

— Данные по радиации: Прием… — он вслух зачитывал то, что видел на экране, как того требовал протокол доклада при НРО. Волков наклонился, впиваясь взглядом в монитор поверх плеча Кости. — Фоновый уровень… в пределах стандартных значений для данного сектора космического пространства. Нет всплесков гамма-излучения. Нет признаков наведенной радиации. Альфа-, бета-активность — фоновая. Опасности не выявлено.

Костя выдохнул. Волков не шелохнулся, но его дыхание на затылке чуть ослабло.

— Продолжайте, — скомандовал он.

Данные подтягивались с других спутников, подтверждая показания Альфы. Радиационный фон вокруг объекта был чистым. Космической нормой.

— Данные по биоопасности: Прием… — Костя снова озвучивал. — Спектральный анализ в УФ, видимом и ИК диапазонах… Следов биологического материала не обнаружено. Отсутствуют эмиссионные линии, характерные для органических соединений, аминокислот, нуклеиновых оснований. Анализ на летучие органические соединения — отрицательный. Признаков патогенов, спор, вирусов — нет. Объект инертен в биологическом отношении. Опасности не выявлено.

— Уф… — негромко вырвалось из угла, от Бориса. Словно молитва была услышана.Волков не одернул его на этот раз. Он лишь слегка разжал кулаки. Костя почувствовал, как камень с души сваливается наполовину. Чума нет. Ядовитых спор нет. Это уже что-то.

Оставалось самое сложное — структура. Данные шли медленнее, требовали сложной обработки и сопоставления показаний разных сенсоров (радар, лидар, тепловизоры). Волков начал негромко похлопывать костяшками пальцев по спинке кресла Кости. Тук-тук-тук. Нервирующий метроном ожидания.

— Предварительные данные по структуре объекта: Прием… — наконец начал Костя, когда на экране сложилась первая грубая модель. — Размеры… приблизительно 3 метра по наибольшей оси, 2.5 метра, 2.7 метра.

Он запнулся, вглядываясь в нечеткую картинку.

— Форма… угловатая, неправильная. Нет четких признаков симметрии или известных конструктивных элементов. Плотность… высокая, соответствует металлическому объекту. Предположительно сплав на основе железа с примесями…

Волков наклонился еще ниже, почти касаясь головой Кости.

— Поверхность… — Костя щурился, пытаясь интерпретировать размытые данные лидара. — «Неровная. Сильно повреждена. Многочисленные кратеры, вероятно, от микрометеоритной бомбардировки… Глубокие царапины… Возможны признаки… коррозии? Трудно сказать при таком разрешении.»

Он замолчал. На экране мерцало грубое, зернистое, трехмерное облако точек, лишь отдаленно напоминающее что-то цельное. Никаких антенн. Никаких двигателей. Никаких иллюминаторов. Просто бесформенный, темный, избитый космической пылью кусок чего-то металлического. Похоже на… на огромный, обгоревший кусок шлака. Или на брошенный десятилетия назад топливный бак, исковерканный взрывом и временем.

Волков выпрямился. Он молчал несколько секунд, глядя на изображение. Его лицо все еще было напряженным, но багровый оттенок сменился на обычную смуглую бледность. В его глазах мелькнуло что-то… глубокое, почти животное облегчение.

Молчание Волкова после доклада о структуре длилось несколько томительных секунд. Он пристально вглядывался в грубую, мерцающую точками модель на экране Кости, как будто пытался силой воли превратить ее во что-то знакомое, безопасное. Потом резко кивнул.

— Выведи на центральный. Максимальное масштабирование, что есть, — скомандовал он, голос уже без прежней ледяной хрипоты, но все еще напряженный.

Костя выполнил. Грубое облако точек заполнило огромный центральный экран зала. Оно все еще было малоинформативным — больше похоже на статичную помеху, чем на объект. Но контуры проступали: угловатые, сломанные, без намека на изящество или высокие технологии. Глубокие вмятины, рваные края, предполагаемые следы коррозии, наложенные на темный, неотражающий фон.

Описание объекта на экране:

Форма: Бесформенная глыба. Ни крыльев, ни антенн, ни корпуса корабля. Скорее, искореженный, оплавленный кусок металла, как обломок после мощного взрыва.

Поверхность: Темная, почти черная. Никакого намека на цветные панели или иллюминаторы. Лишь хаотичные светлые пятна там, где лидар интерпретировал возможные сколы или менее корродированные участки. Явные глубокие кратеры — следы микрометеоритов, бороздящие поверхность.

Детали: Один выступ, похожий на искривленную трубу или сломанную ферму. Несколько угловатых выступов, которые могли быть креплениями чего-то давно оторванного. Ничего, что говорило бы о двигателях, системах навигации или жизни. Абсолютный космический мусор. Высокотехнологичный артефакт так выглядеть не мог. По крайней мере, в их представлении.

Волков фыркнул. Звук был громким, снисходительным, почти презрительным в тишине зала.

— И это… чудо техники… — он протянул руку, тыча указательным пальцем прямо в центр экрана, в самое скопление точек, — держало в напряжении наш патруль целых восемьдесят минут? На что «Альфа-7» гидразин жег? На этот кусок ржавого хлама?

Он обернулся к Косте, его брови были высоко подняты в немом вопросе, полном цинизма.

Костя нахмурился. Данные о маневрировании спутника не давали ему покоя.

— Геннадий Петрович, данные телеметрии «Альфа-7» четко показывают серию корректирующих импульсов. Расход гидразина соответствует активному удержанию объекта в поле зрения. Объект либо маневрировал сам, либо…

— Либо сенсоры глючили! — Волков перебил его резко, но уже без прежней ярости.

В его голосе звучала навязчивая уверенность.

— Старье! Глючит! Или его толкал микрометеоритный поток, который датчики Альфы не смогли адекватно обработать! Смотри! — он снова ткнул пальцем в экран, в область одного из выступов. — Видишь этот угол? Похоже на старый советский блок коррекции орбиты от «Прогресса-М»! Я такие в учебниках видал! А этот выступ? — палец переместился к «трубе». — Топливная магистраль! Обломанная! Смотри на крепления — типичные совдеповские заклепки!

Волков говорил с возрастающим жаром, вкладывая в размытое изображение то, что он отчаянно хотел увидеть. Его лицо оживилось, в глазах горел не научный интерес, а дикое, облегчающее узнавание. Это был не НРО. Это был мусор. Знакомый, человеческий, нестрашный. Его карьера, его станция, его спокойствие были спасены!

Из темного угла донесся шорох. Борис Леонтьев, услышав слова Волкова, словно получил удар адреналина. Он поднялся на ноги, пошатываясь, но его глаза горели истерической надеждой. Он подошел ближе к экрану, не обращая внимания на Волкова, впиваясь взглядом в изображение.

— Точно, Геннадий Петрович! Точно! — его голос был хриплым, но громким, полным почти религиозного восторга. — Он Должен Быть Советским! Их же тут целое кладбище болтается! Потеряшки с прошлого века! «Космос-1860», «Метеор-5», вся эта ветошь! Я сразу подумал, когда глянул! Это же не наша вина, что сенсоры Альфы глюкнули и не смогли его нормально идентифицировать! Это же не наша вина, что он маячил! — Борис обернулся к Волкову, его лицо сияло смесью страха и внезапного облегчения. — Это не НРО! Это исторический артефакт! Находка!

Волков посмотрел на Бориса. Не с одобрением, а с тяжелой, усталой снисходительностью. Но в его взгляде не было уже и тени прежней ярости. Теория «советского хлама» была спасительным плотом для них обоих. Он кивнул, коротко и сухо.

— Возможно, Леонтьев. Возможно. Это объясняет многое.

Он отвернулся от экрана, словно теряя к нему интерес. Объект был опознан. Угроза нейтрализована. Бумажной волокитой займется позже. Сейчас важно закрепить версию.

Облегчение, натянутое и хрупкое, как паутина, повисло в зале. Изображение «советского хлама» на центральном экране больше не пугало. Оно стало оправданием. Оправданием промедления, оправданием паники, оправданием для отчетов, которые теперь можно будет писать с упором на «историческую ценность» и «неадекватность устаревших систем слежения».

Волков оторвался от экрана с видом человека, закрывшего неприятное дело. Его движения стали резкими, деловыми. Он подошел к главному пульту связи, отодвинув Костю в сторону без лишних слов.

— Малахов, — бросил он через плечо, уже набирая код буксирной группы. — Свяжись с «Клещом». Канал 3. Приоритет.

Костя молча перевел свой терминал на указанный канал. На маленьком экране в углу его монитора появилось лицо оператора буксира — молодое, спокойное, с наушником на одно ухо. Для «Клеща» это была рутина.

— «Клещ», прием, — раздался ровный, деловой голос оператора — Никита, кажется. — Малахов? Что-то случилось?

— Никита, слушай внимательно, — Костя говорил четко, по протоколу, чувствуя на себе тяжелый взгляд Волкова. — Объект в Секторе 7. Координаты передаю. Предварительная классификация: космический мусор, вероятно, техногенный, советского периода. Задание: буксировка к Доку №7 для первичного осмотра.

На экране лицо Никиты чуть оживилось любопытством.

— «Советский»? Серьезно? Ладно, принимаю координаты. Готовимся к выходу. Размеры?

— Три на два с половиной на два семь, примерно. Угловатый. Поврежденный.

— Понял. Берем стандартную «морковку» для крупногабарита. Маршрут?

— Строго по коридору «Дельта», — вклинился Волков, не отрываясь от своего терминала, где он уже что-то печатал. — Скорость минимальная. Посторонних маневров — ноль. Постоянный мониторинг объекта всеми сенсорами «Клеща» и нашими внешними. Любое отклонение от параметров — хоть чихни — немедленный отбой операции и доклад мне. Лично. Понятно?

— Так точно, Геннадий Петрович, — голос Никиты мгновенно стал серьезнее. — Коридор «Дельта», минскорость, тотальный мониторинг. Отбой при любом отклонении. Понял. Выдвигаемся. «Клещ» завершает.

Связь оборвалась. Волков тут же набрал другой код — внутренний, в научный отдел. Он прижал трубку к уху, ожидая ответа, его пальцы нервно барабанили по столешнице. Борис, все еще стоявший у центрального экрана, смотрел на изображение «хлама» с почти благоговейным выражением, как на своего спасителя.

— Сергей Иваныч? Волков. — голос Волкова в трубку звучал уже совсем иначе — напористо, с легкой ноткой деланного энтузиазма. — Срочно собери свою группу у меня в кабинете. Через час. Да, СРОЧНО. Не шучу. — он сделал паузу для эффекта. — Нашли кое-что… интересное. Похоже, исторический артефакт. Да-да, тот самый «советский призрак», о котором ходили байки. Приходи со всем своим барахлом для первичного осмотра. Да. Через час.

Он бросил трубку, не дожидаясь вопросов.

Волков обернулся. Его взгляд скользнул по ликующим глазам Бориса (тот уже мысленно видел себя не на астероидных рудниках, а в списке «соавторов открытия»), потом уперся в Костю. Костя стоял у своего терминала, глядя на маленький экран, где уже светился значок «Буксир „Клещ“ в процессе подготовки». Его лицо было напряженным, брови сведены.

Волков подошел к нему вплотную. Не так, как раньше, чтобы давить, а… конфиденциально. Он понизил голос до шепота, который был слышен только Косте и, возможно, замершему от страха Борису.

— Ну, Малахов? — спросил он, кивнув в сторону центрального экрана с изображением объекта, который теперь плавно двигался по схеме секторов, сопровождаемый иконкой буксира. — «Клещ» взял его. Через час он будет в Доке 7. Ученые будут копошиться…

Он сделал паузу, его глаза, холодные и усталые, впились в Костю.

— Он должен быть советским, Малахов, — прошептал Волков с такой интонацией, что это прозвучало не как утверждение, а как приказ. Заклинание. Последняя надежда. — Иначе…

Он не договорил. Его взгляд скользнул мимо Кости, в темный угол, где всего полчаса назад сидел уничтоженный Борис, а теперь мерцала только пустота. Взгляд, полный не обещания, а напоминания. О шлюзе. О СБ. О Поясе. О цене ошибки.

Волков резко развернулся и зашагал к выходу из зала контроля. Его шаги гулко отдавались в внезапной тишине. Он не оглянулся.

Костя остался один. Борис, окрыленный «спасением», куда-то исчез — вероятно, мыть лицо и приводить себя в порядок перед «историческим моментом». Гул систем снова заполнил пространство. На центральном экране иконка буксира «Клещ» с прицепленным к ней условным значком «Объект №407» медленно, но неуклонно ползла по виртуальному коридору «Дельта» к станции «Гесперия».

Костя подошел к главной консоли. Он увеличил изображение сектора, где шел буксир. Ничего. Просто иконки. Никаких данных о маневрах объекта сейчас не поступало — «Клещ» тащил его пассивно. Все было чисто. По протоколу.

Он положил ладонь на холодный пластик консоли. Глядя на медленное движение иконки, он снова увидел графики расхода гидразина «Альфа-7». Корректирующие импульсы. Активное удержание цели. Траектория: Корректирующая.

«Он должен быть советским…» — эхом прозвучал в голове шепот Волкова.

Костя сглотнул. Вопрос, который он не осмелился задать вслух, прозвучал внутри с ледяной ясностью, заглушая гул систем и мерцание индикаторов:

А если он НЕ советский?