Из Перми больной, разбитый и слабый Чехов в письмах к А. М. Горькому и своей матери, несмотря ни на что, рапортует: «Все благополучно. Я здоров». Он не любил жаловаться. То же и в письме к Л. В. Средину 4 июля 1902 года из Москвы: «Я уезжал на Волгу и Каму, был в Перми, в Усолье. Путешествие мое было ничего себе… и если бы не жара в Пермской губ., то все было бы великолепно».

После возвращения из Перми Чехов провел пять недель на даче К. С. Станиславского в Любимовке под Москвой. Отдых в Любимовке заметно помог писателю. В сентябрьском письме Чехова Ольге Книппер из Ялты мы читаем:

«Вчера был у меня Альтшуллер, смотрел меня в первый раз за эту осень… Он нашел, что здравие мое значительно поправилось… Он даже разрешил мне ехать в Москву – так стало хорошо!.. Он говорит, что это помог мне креозот и то, что я зиму провел в Ялте, а я говорю, что помог мне – это отдых в Любимовке. Не знаю, кто прав» (22 сентября 1902 г.).

12 октября 1902 года Чехов снова уезжает в Москву. «Здоровье мое, – пишет он из Москвы журналисту В. С. Миролюбову, – очень поправилось, чувствую я себя прекрасно и потому бежал из теплых краев».

Тут хочется поделиться еще одним интересным моментом в исследованиях вышеупомянутого доктора Е. Б. Меве – это его размышления о пользе или же вреде пребывания писателя в Ялте. И его заключение о врачебной ошибке.

Прежде всего удивил его тот факт, что состояние уже тяжело больного Чехова улучшилось во время его пребывания в подмосковной Любимовке. Во второй половине ноября писатель возвращается в Ялту и… опять тоска по Москве… и снова обострение процесса. Так кончился нелегкий для писателя 1902 год. 1903 год начался острым правосторонним плевритом, уложившим его надолго в постель. Только к концу января, «после долгого заточения», писатель вышел на ялтинскую набережную. Но ходить ему уже было трудно. «Теперь с каждым годом я устаю все больше и больше. Пишу рассказ, но медленно, через час по столовой ложке» (Чехов – Книппер, 30 января 1903 г.).

Чехова в это время особенно мучил «катар кишок», о чем он упоминает во многих письмах. Доктор Меве полагает, что это было проявление кишечного туберкулеза. А это очень серьезное осложнение, которое, как правило, приводило пациентов к гибели. Об этом зловещем осложнении Чехову не говорил никто из лечивших его врачей. Об этом не писал и он сам ни в одном из своих писем.

Зима 1903 года была очень печальной. Чехов старался прятать свою тоску, но не всегда это ему удавалось. «Время идет быстро, очень быстро! Борода у меня стала совсем седая, и ничего мне не хочется. Чувствую, – пишет он жене, – что жизнь приятна, а временами неприятна – и на сем я остановился и не иду дальше. Твоя свинка с тремя поросятами на спине стоит у меня перед глазами, стоят слоны черные и белые – и так каждый день» (7 февраля 1903 г.).

Наступила ялтинская весна. Все цветет. Чехов начинает выходить в город, но тяжкая зима оставила свой след. Одышка стала сильнее, он очень исхудал. «Вероятно, я очень изменился за зиму, – пишет он 14 марта жене, – потому что все встречные поглядывают сочувственно и говорят разные слова…»

Чехов снова собирается в Москву, в его вынужденной ялтинской «ссылке» это всегда было большой радостью. Перед отъездом к нему пришел проститься В. В. Вересаев. Чехов радостно укладывался, говорил о предстоящей встрече с женой и о милой ему Москве. «О Москве, – вспоминает Вересаев, – он говорил, как школьник о родном городе, куда едет на каникулы; а на лбу лежала темная тень обреченности. Как врач, он понимал, что дела его очень плохи» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954).

В Москве Ольга Книппер в ожидании его приезда сняла новую квартиру. «Есть своя комната, – радовался писатель, – это очень важно… Но вот беда: подниматься по лестнице! А у меня в этом году одышка. Ну, да ничего, как-нибудь взберусь».

24 апреля 1903 года Чехов приехал в Москву. На следующий день он писал А. С. Суворину: «Зимой мне нездоровилось; был плеврит, был кашель, а теперь ничего, все благополучно, если не говорить об одышке. Наши наняли квартиру на третьем этаже, и подниматься для меня – это подвиг великомученический».

Дача К. С. Станиславского в Любимовке

Как известно, знаменитый профессор Остроумов обследовал Чехова в 1903 году. «Сегодня был, – пишет Чехов сестре 24 мая, – у профессора Остроумова, он долго выслушивал меня, выстукивал, ощупывал, и, в конце концов, оказалось, что правое легкое у меня весьма неважное, что у меня расширение легких (эмфизема) и катар кишок и проч. и проч. Он прописал мне пять рецептов, а главное – запретил жить зимою в Ялте, находя, что ялтинская зима вообще скверна, и приказал мне проводить зиму где-нибудь поблизости Москвы, на даче. Вот тут и разберись!»

Сам писатель тоже сомневался в пользе ялтинского климата и нередко спорил с врачами, утверждавшими, что Москва и Подмосковье для него вредны. С. Я. Елпатьевский писал, что он не встречал человека так влюбленного в родные места, как был влюблен в Москву Антон Павлович. «Он, умный человек, – удивлялся Елпатьевский, – мог говорить удивительно несообразные слова, когда разговор шел о Москве». Этими «несообразными словами» врач Елпатьевский считал утверждение Чехова, «что именно московский воздух в особенности хорош и живителен для… туберкулезных легких… Нечего и говорить о Московской губернии и об окрестностях Москвы…».

Мысли Чехова получили подтверждение в запоздалом заключении А. А. Остроумова. Но тогда у Чехова возник недоуменный вопрос: «Зачем я жил четыре зимы в Ялте?» (Л. В. Средину, 4 июня 1903 г.). Но его ялтинский врач Альтшуллер был своего рода «фанатиком» крымского климата и считал, что этот климат живителен для всех туберкулезных больных. Он продолжал настаивать на пребывании Чехова в Ялте.

Это была точка зрения Альтшуллера. Точка зрения Остроумова была прямо противоположной. Следует напомнить, что именно Альтшуллер настоял на окончательном переезде Чехова из Мелехова в Ялту, так как считал, что основным лечением для Чехова будет его пребывание в Крыму.

В одном из писем жене Чехов замечает: «Альтшуллер… весьма неодобрительно отзывался об Остроумове, который позволил мне жить зимой в Москве. Он умолял меня в Москву не ездить, в Москве не жить. Говорил, что Остроумов, вероятно, был выпивши» (2 октября 1903 г.).

Если бы в отношении великого русского писателя не было допущено печальной врачебной ошибки, то не было бы и тягостной для него необходимости быть в постоянной разлуке с женой. Ольгу Леонардовну печалило создавшееся положение. Чехов же успокаивал жену. «Я ведь знал, – писал он ей, – что женюсь на актрисе, т. е., когда женился, ясно сознавал, что зимами ты будешь жить в Москве».

Но осознание необходимости не помогало, разлука оставалась разлукой, и душевную боль из-за нее писатель испытывал постоянно. «То она больна, то я в отъезде, – писал с грустью Чехов В. Ф. Комиссаржевской, – и так у нас ничего не выходит по-настоящему…»

О. Л. Книппер-Чехова очень любила театр, но необходимость постоянно быть вдали от мужа заставляла ее задумываться над тем, чтобы оставить сцену.

«Я стала сильно подумывать, – вспоминает Книппер-Чехова, – не бросить ли сцену. Но… нужна ли Антону Павловичу просто жена, оторванная от живого дела? Я чуяла в нем человека-одиночку, который, может быть, тяготился бы ломкой жизни своей и чужой» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954).

Чехов обычно возражал против того, чтобы за ним ухаживали, как за больным, он боялся показать своим близким, что ему нужна их помощь. Но ведь в последние годы он был тяжело болен и в некоторых письмах чувствуется трогательная беспомощность одинокого человека: «Трудно было наложить компресс…», «Надо было, чтобы кто-нибудь другой растирал, – ну и ничего не вышло…».

И. Н. Альтшуллер – ялтинский врач, лечивший А. П. Чехова

В ряде своих произведений Чехов показал, что в развитии туберкулеза моральным переживаниям принадлежит решающая роль. Такую же роль моральные переживания сыграли и в развитии его болезни. В результате врачебной ошибки Чехов был оторван от привычной ему московской почвы. «Я… не живу полной жизнью, – писал Чехов после переезда в Ялту, – я люблю шум и не слышу его… я переживаю теперь состояние пересаженного дерева, которое находится в колебании: приняться ему или начать сохнуть?» Чехов чувствовал, что в Ялте он уходит «куда-то без остановки, бесповоротно, как воздушный шар…» (из письма А. П. Чехова В. Ф. Комиссаржевской от 25 августа 1900 г.).

Когда Чехов переехал в Ялту, он не производил впечатления больного человека. Об этом пишут И. А. Бунин, А. И. Куприн и другие его современники.

У А. И. Куприна сохранился в памяти тот Чехов, каким он его увидел в середине февраля 1901 года в одесской гостинице «Лондон». В этой гостинице А. П. Чехов остановился во время возвращения из Ниццы в Ялту. «Показался он мне тогда почти высокого роста, худощавым, но широким в костях, несколько суровым на вид. Следов болезни в нем тогда не было заметно, если не считать его походки – слабой и точно на немного согнутых коленях…»

В то время (в 1901 году) собеседникам писателя еще удавалось видеть его жизнерадостным и веселым. В эти минуты, вспоминает А. И. Куприн, «Чехов, быстрым движением руки, сбрасывая пенсне и покачиваясь взад и вперед на кресле, разражался милым, искренним и глубоким смехом. Тогда глаза его становились полукруглыми и лучистыми, с добрыми морщинками у наружных углов, и весь он тогда напоминал тот юношеский известный портрет, где он изображен почти безбородым, с улыбающимся, близоруким и наивным взглядом несколько исподлобья» (Куприн А.И. Памяти Чехова // Чехов в воспоминаниях современников. М., 1964).

М. А. Членов (профессор Московского университета, знакомый писателя) вспоминал, что Чехов значительно изменился только в последние 2–3 года жизни. Изучение фотографий писателя последних лет показывает, что с каждым годом вид его резко менялся. Все это объясняется тем, что в Ялте его болезнь значительно прогрессировала. Климатические преимущества Крыма не могли возместить глубоко отрицательного влияния тех переживаний, которые были связаны с неоправданной необходимостью жить в Ялте. Чехов черпал свои силы в общественной и творческой деятельности, в близости к прогрессивному московскому обществу, к научным кругам, к театрам, то есть во всем том, чего он был лишен в Ялте. Вскоре после прибытия писателя в Крым это поняли его приятели-врачи П. И. Куркин и Н. И. Коробов. Это установили В. А. Щуровский и позже А. А. Остроумов. Не понимал этого только И. Н. Альтшуллер, с мнением которого Чехов, к сожалению, считался.

Доктор Меве отмечает, что Чехов строго выполнял требование И. Н. Альтшуллера, касающееся пребывания в Ялте. С сентября 1898 по май 1904 года Чехов провел здесь в общей сложности 48 месяцев. Осенние, зимние и весенние месяцы (за исключением 1900 года, когда он два месяца провел за границей) Чехов безотлучно жил в Крыму. Выше мы приводили предположение Альтшуллера, что ухудшение здоровья писателя в Ялте связано с его частыми выездами в Москву. Перемены климата, возможно, и могли отразиться на его состоянии, но если проследить жизнь Чехова на протяжении ялтинского периода, то окажется, что выезжал из Крыма он не чаще двух раз в год, причем, как правило, не в зимние месяцы.

И уважаемый врач и «чехист» проходит к выводу, что основная причина ухудшения здоровья Чехова в последние годы заключалась не столько в выездах в Москву, сколько в отрыве от Москвы. Нельзя игнорировать также и тот факт, что зимние месяцы, в которые Чехова заставляли жить в Крыму, являются самыми неблагоприятными в климатическом отношении. Вся трагедия последних лет жизни писателя заключается в том, что вынужденный выезд из Подмосковья и разлука с женой, принесшие писателю так много душевного страдания, были не нужны.

* * *

И еще одно очень интересное наблюдение сделал Е. Б. Меве, исходя из истории болезни Чехова:

«По заключению А. А. Остроумова, у Чехова была выраженная эмфизема, а следовательно, и выраженные рубцовые изменения. После многочисленных кровохарканий у Чехова, по всем данным, ни разу не было туберкулезного воспаления легких. Его частые плевриты достаточно быстро рассасывались. Все это говорит о большой сопротивляемости его организма. Однако сердечная мышца, столь переутомленная и столь долго отравлявшаяся туберкулезным ядом, была поражена и нуждалась не только в покое, но и в лекарственной поддержке. К сожалению, на сердце писателя было обращено внимание только в самый последний период его жизни».

В одном из своих писем, относящихся к 1888 году, Чехов рассуждал так: «Если бы то кровотеченье, какое у меня случилось в окружном суде, было симптомом начинающейся чахотки, то я давно уже был бы на том свете, – вот моя логика…»

И это было несомненно правдой, так как, согласно наблюдениям фтизиатров, средний срок жизни больного с легочной каверной – три года. Столько же прожил с момента заболевания брат писателя – Николай. Чехов же после первого легочного кровотечения, которое, очевидно, было симптомом образовавшейся каверны, прожил около 20 лет. Все эти годы жизнь писателя была заполнена непрерывным и тяжелым трудом. Современники не помогали Чехову в его трудах – ни на Сахалине, ни во время борьбы с голодом, ни в период борьбы с холерой. К больным в Мелиховском врачебном участке он выезжал и в осеннюю распутицу, и в зимнюю метель. Во время переписи населения земский начальник сказался больным, а писатель, измученный вспышкой туберкулезного процесса и работой, ходил из избы в избу как рядовой переписчик…

Чехов совершенно себя не щадил. И только огромная воля писателя поддерживала его физические силы. Без этой воли человек, болеющий распространенной легочной чахоткой, не лечившийся, не знавший покоя, не мог бы столько прожить!