Фотографии со съёмки набрали больше реакций, чем пост о студенческом фестивале, объявление о стипендии и сообщение о сломанном лифте вместе взятые.

К девяти утра под ними было почти двести комментариев.

Я читала их, сидя на кровати.

Яна стояла у шкафа и выбирала свитер.

— Я просила не открывать до завтрака, — сказала она.

— Это Арсений просил.

— Я поддерживаю его позицию.

— Поздно.

— Тогда хотя бы не читай комментарии.

Я прокрутила ниже.

«Ничего себе она быстро».

«А бывший ещё виноватым остался».

«Так, может, парень не просто так к другой ушёл».

«Дайте людям спокойно снять фильм».

«Почему спокойно? Нам теперь нужен сериал».

«Она красивая, я бы тоже переснял».

«Марк давно на неё смотрел».

«А кто такой Марк?»

«Тот, который типа случайно заменил её парня».

«Удобное совпадение».

Под одним из комментариев кто-то прикрепил фотографию со старой съёмки.

На ней я стояла с Никитой возле общежития.

Он обнимал меня.

Рядом поставили новый кадр с Марком.

Подпись:

«Замена исполнителя прошла успешно».

Я заблокировала экран.

Через секунду разблокировала снова.

— Соня.

— Я просто хочу понять.

— Что?

— Кто это выложил.

— По комментариям?

— Может, кто-то проговорится.

Яна натянула свитер.

— Конечно. А ещё можно определить преступника по почерку мемов.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

В личных сообщениях было хуже.

Незнакомая девушка написала:

«Я тебя не осуждаю, но, может, не стоило так быстро показывать всем нового?»

Я ответила:

«У меня нет нового».

Стерла.

Написала:

«Это рабочие фотографии».

Стерла.

«Я не обязана вам ничего объяснять».

Стерла тоже.

Следующее сообщение пришло от парня с соседнего курса:

«Теперь понятно, почему вы с Никитой давно ругались».

Я хотела спросить, откуда ему что-то понятно.

Вместо этого открыла чат с Никитой.

Он был онлайн.

Конечно.

Его имя появлялось среди просмотревших пост почти сразу после публикации.

Я ждала сообщения.

Обвинения.

Насмешки.

Предложения прекратить взаимное уничтожение.

Никита молчал.

Это работало лучше любого текста.

Теперь ему вообще не требовалось ничего говорить.

Паблик говорил за него.

Люди сами достраивали историю:

я давно интересовалась Марком;

Никита заметил;

отношения разрушились;

он ушёл к Кате;

я устроила сцену;

теперь демонстративно снимаюсь с человеком, которого выбрала заранее.

Даже измена Никиты превращалась в реакцию на мою скрытую неверность.

Не физическую.

Эмоциональную.

Я никогда не была с Марком.

До поступления не знала, что он существует.

После знакомства думала только о фильме.

Но это уже не имело значения.

Фотографии выглядели убедительнее фактов.

На одной Марк смотрел на меня.

На другой я улыбалась.

На третьей мы сидели слишком близко.

Человек, сделавший снимки, выбрал именно те секунды, где рабочий разговор можно было принять за свидание.

Марк показывал сцену.

Я слушала.

Но без звука всё выглядело иначе.

Так же, как видео из комнаты Кати.

Если убрать начало, причина исчезает.

Остаётся только удобный кадр.

— Он специально ничего не пишет, — сказала я.

Яна подошла.

— Кто?

— Никита.

— А должен?

— Нет.

— Тогда что не так?

— Он ждёт.

— Чего?

— Пока все сами решат, что я изменяла первой.

— Все не решат.

— Уже решили.

— Двести комментариев — не все.

— Половина института.

— В институте больше четырёх тысяч студентов.

— Спасибо за статистику.

— Пожалуйста.

Я открыла чат с Гошей.

Последнее сообщение от него было отправлено ночью:

«Сонь, ты бы попросила Марка не провоцировать? Никите тоже неприятно».

Я не отвечала.

Теперь набрала:

«Что именно Марк провоцирует?»

Ответ пришёл сразу.

«Ну вы же понимаете, как это выглядит».

«Как рабочая съёмка».

«Для вас, возможно».

«А для Никиты?»

«Сложно».

«Почему меня должно волновать, сложно ли человеку, который мне изменил?»

Гоша печатал долго.

«Потому что у всех есть чувства».

Я перечитала.

Отправила Яне.

Она посмотрела.

— Удаляй Гошу.

— Я уже блокировала.

— Значит, повтори. Иногда полезные действия требуют закрепления.

Я нажала «заблокировать».

В этот раз без намерения вернуть.

— Лера пишет, — сказала я.

— Не открывай.

Я открыла.

«Сонь, я не хочу обидеть, но сейчас всё выглядит так, будто вы оба давно жили своей жизнью. Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая ярость.

Набрала:

«Я не встречалась с Марком».

Лера ответила:

«Я не говорю, что встречалась. Но эмоционально ты могла уже переключиться».

«На человека, с которым спорила о сценарии?»

«Иногда всё начинается именно так».

«Ты серьёзно?»

«Просто пытаюсь посмотреть объективно».

Объективно.

Все почему-то любили это слово.

Оно позволяло сказать любую жестокость и остаться хорошим человеком.

— Что ответить? — спросила я.

Яна застёгивала часы.

— Ничего.

— Если молчать, она решит, что права.

— Она уже решила.

— Тогда написать, что мы не расставались.

— Ты это писала.

— Ещё раз.

— Соня.

— Что?

— Ты не обязана отвечать каждому человеку отдельно.

— Но они задают вопросы.

— Нет. Они выносят приговор и маскируют его вопросительным знаком.

Я посмотрела на сообщение Леры.

«Может, не стоит делать из Никиты единственного виноватого?»

Она уже знала ответ.

Ей требовалось только, чтобы я начала оправдываться.

Я закрыла чат.

Через минуту открыла снова.

— Мне нужна фраза, — сказала я.

— Какая?

— Которую можно отправлять всем.

— «Отстаньте».

— Серьёзно.

— Я серьёзно.

— Нормальная фраза.

Яна взяла мой телефон.

Открыла заметки.

Написала:

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Показала мне.

— И всё?

— И всё.

— А если спросят про Марка?

— Остальное не обсуждаешь.

— Про фотографию?

— Остальное.

— Про видео?

— Соня, слово «остальное» включает довольно много.

— Они решат, что мне нечего ответить.

— Зато у тебя появится время на что-нибудь кроме ответа.

Она сохранила фразу.

— Копируешь и отправляешь. Без дополнений.

— Как робот?

— Как человек, у которого есть границы.

Я забрала телефон.

— А если пишет кто-то важный?

— Тогда решишь отдельно.

— Кто, например?

— Руководство. Родители. Полиция.

— Очень обнадёживает.

— Ты просила примеры.

Я снова посмотрела на паблик.

Под постом появился новый комментарий.

От Никиты.

Короткий.

«Прошу не делать выводов по рабочим фотографиям и не травить Соню. У нас обоих началась новая жизнь».

Я перечитала.

Новая жизнь.

У обоих.

Он снова защищал меня.

От слухов, которые подтверждал одним предложением.

У нас обоих.

Он поставил Марка рядом с Катей.

Сделал наши действия симметричными.

Каждый нашёл нового человека.

Каждый пошёл дальше.

Значит, измены не было.

Было несовпадение дат.

Я уже начала писать длинный ответ, когда увидела взгляд Яны.

Скопировала заготовленную фразу.

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Отправила.

Комментарии появились почти сразу.

«Она всё ещё настаивает».

«Господи, разберитесь лично».

«А с Марком что?»

«Правильно делает, что не обсуждает».

«Никита выглядит спокойнее».

«Она опять обвиняет».

Я закрыла паблик.

На этот раз действительно.

— Всё, — сказала Яна.

— Они не поняли.

— Поняли.

— Тогда почему спрашивают?

— Потому что ответ им не понравился.

Я встала.

— Идём.

— Куда?

— В университет.

— Ты уверена?

— Нет.

— Можно пропустить.

— Тогда напишут, что я спряталась.

— А если пойдёшь — что пришла демонстративно.

Я посмотрела на неё.

— Получается, любое действие будет против меня.

— Наконец-то.

— Что «наконец-то»?

— Ты поняла. Значит, можно делать то, что нужно тебе.

Я взяла сумку.

— Мне нужно на занятия.

— Тогда идём.

У входа в институт стояли двое парней.

Когда мы проходили, один произнёс:

— Вот она.

Не особенно тихо.

Я остановилась.

Яна взяла меня за локоть.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что через пять минут опоздаем.

— Я хочу спросить, что именно он хотел увидеть.

— Тебя. Увидел. Пойдём.

Парни отвернулись.

В холле несколько человек смотрели на телефоны, потом на меня.

Кто-то улыбнулся.

Кто-то сделал вид, что не заметил.

На лестнице нас догнала Настя.

— Сонь, я написала под постом, что это съёмка.

— Видела.

Она действительно написала:

«Я была на части работы медиаклуба. Фотографии вырваны из контекста».

Под её комментарием уже спорили.

«А ты всё время была?»

«Может, она прикрывает подругу».

«Марк всё равно смотрит не как режиссёр».

— Спасибо, — сказала я.

Настя пожала плечами.

— Это правда.

— Теперь тебя тоже обсуждают.

— Переживу.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Почему сейчас?

Она поняла вопрос.

Почему не тогда, когда я просила подтвердить отношения с Никитой?

— Потому что сейчас я видела сама, — ответила Настя. — И поняла, что молчание тоже выглядит как согласие.

Яна едва заметно кивнула.

Мне хотелось напомнить, что раньше Настя тоже видела.

Никиту, целующего меня после предполагаемого расставания.

Но она хотя бы сделала шаг.

Я не стала требовать второй.

— Спасибо, — повторила я.

На первой паре преподаватель несколько раз смотрел в мою сторону.

Не знаю, видел ли пост.

Наверное, видел.

Теперь новости студентов распространялись быстрее учебных материалов.

После занятия ко мне подошла девушка с четвёртого курса.

Я знала её только в лицо.

— Соня?

— Да.

— Я Алина, из студсовета.

Внутри всё сжалось.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Просто предупреждаю: если публикации перейдут в прямую травлю, можно подать обращение.

— А сейчас это не травля?

Алина поморщилась.

— Сейчас формально обсуждают публичные материалы и студенческий проект.

— Они обсуждают мою личную жизнь.

— Понимаю.

— Но?

— Нужны конкретные нарушения. Угрозы, оскорбления, публикация персональных данных, систематическое преследование.

— Видео из общежития?

— Оно опубликовано?

— Пока нет.

— Если появится, сразу сохраняй ссылку и обращайся.

Слово «пока» не понравилось.

— Почему ты говоришь про видео?

Алина замялась.

— Слышала, что запись существует.

— От кого?

— Это уже обсуждают.

— Где?

— В нескольких чатах.

Я почувствовала тошноту.

Запись ещё не опубликовали.

Но люди ждали.

Как следующую серию.

— Спасибо, — сказала я.

— И ещё. Лучше не отвечай на каждый комментарий.

— Все сегодня дают один совет.

— Значит, возможно, он разумный.

Она ушла.

Я достала телефон.

Открыла заметку.

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Прочитала несколько раз.

Фраза не защищала.

Не доказывала.

Но останавливала.

Хотя бы меня.

Никита и Катя появились после обеда.

Вместе.

Опять держались за руки.

После его комментария о новой жизни это выглядело уже не демонстрацией, а официальным подтверждением.

Катя шла напряжённо.

Никита — спокойно.

Гоша и Лера находились рядом.

Почти как сопровождение.

Я увидела их в коридоре возле аудитории, где должна была проходить общая лекция.

Раньше мы с Никитой садились рядом.

Теперь он выбрал место через два ряда от меня.

Катя села справа.

Гоша слева.

Никита снял куртку, достал тетрадь и только потом посмотрел в мою сторону.

Не случайно.

Проверял.

Я сидела с Яной.

Перед нами Настя.

Марк находился в другом конце аудитории со старшекурсниками медиапроизводства. Лекция была общей для нескольких программ.

Я заметила его позже.

Он смотрел в ноутбук.

Не на меня.

Никита, наоборот, постоянно поворачивался.

Когда Марк подошёл перед началом и положил на мой стол распечатанные правки, Никита замолчал на середине разговора.

— Третью сцену нужно сократить, — сказал Марк.

— Почему?

— Повторяет первую.

— Не повторяет.

— Герои снова говорят, что боятся перемен.

— В первой они боятся за себя. В третьей — за другого.

— Зритель не заметит разницу.

— Тогда зритель невнимательный.

— Нельзя писать только для идеального зрителя.

Я раскрыла страницы.

Марк наклонился, указал на абзац.

— Вот здесь всё уже сказано.

— Нет.

— Да.

— Ты опять убираешь важное.

— Я убираю повтор.

Никита смотрел.

Катя тоже.

Я вдруг осознала, насколько близко стоит Марк.

Не касался.

Но наклонился над моим плечом.

На фотографии это снова выглядело бы как близость.

Я отодвинулась.

Марк сразу выпрямился.

— Что?

— Ничего.

— Ты не согласна?

— Отправь комментарии в документ.

— Мы через час репетируем.

— Тогда обсудим в студии.

Марк посмотрел на Никиту.

Понял.

— Хорошо.

Он забрал страницы.

Никита усмехнулся.

Едва заметно.

Будто получил подтверждение.

Я почувствовала злость.

На него.

На себя.

На то, что позволила его взгляду управлять расстоянием между мной и другим человеком.

— Стой, — сказала я Марку.

Он обернулся.

— Оставь.

— Что?

— Страницы.

Марк вернул.

— Третью сцену не сокращаем, пока не докажешь.

— На репетиции.

— Хорошо.

Он ушёл.

Я специально не посмотрела на Никиту.

Но чувствовала.

Он продолжал следить.

Во время лекции преподаватель говорил о кризисных коммуникациях.

— В ситуации репутационного конфликта, — объяснял он, — молчание может восприниматься как признание, а чрезмерные оправдания — как признак вины. Главная задача — сформулировать короткую позицию и последовательно её придерживаться.

Яна толкнула меня локтем.

Я показала ей заметку.

Она кивнула.

Преподаватель продолжал:

— Нельзя отвечать на каждое новое обвинение отдельно. Иначе оппонент получает возможность бесконечно менять тему.

Я почувствовала, что вся аудитория смотрит на меня.

Наверное, не вся.

Но несколько человек точно.

Никита тоже.

Я записала:

«Не отвечать на каждое обвинение».

Подчеркнула.

Потом ещё раз.

После лекции Лера догнала меня возле выхода.

— Сонь.

Я остановилась.

Яна осталась рядом.

— Что?

— Никита не писал пост.

— Какой?

— Про тебя и Марка.

— Я не говорила, что писал.

— Но люди думают.

— Пусть.

Лера удивилась.

Наверное, ждала спора.

— Он вообще просил удалить, — продолжила она.

— Очень благородно.

— Вот опять.

— Что?

— Ты всё воспринимаешь как атаку.

Я достала телефон.

Открыла заметку.

Показала ей.

— Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично.

Лера прочитала.

— Я не спрашивала про расставание.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Я хотела сказать, что Никита не пытается тебя очернить.

— Хорошо.

— Он переживает.

— Хорошо.

— И ему неприятно видеть вас с Марком.

— Хорошо.

— Ты специально отвечаешь одним словом?

— Да.

— Почему?

— Потому что остальное не собираюсь обсуждать.

Я пошла дальше.

Лера не последовала.

Яна догнала через несколько шагов.

— Неплохо.

— Меня трясёт.

— Не видно.

— Это хорошо?

— Очень.

Мы спустились к медиаклубу.

Арсений уже расставлял технику.

— Звёзды пришли, — сказал он.

Я остановилась.

— Что?

— Плохая шутка.

— Очень.

— Извини.

Он сразу посерьёзнел.

— Я попросил удалить публикацию.

— Знаю.

— Администратор сказал, что фотографии сделаны в общественном месте и не нарушают правил.

— Конечно.

— Но убрал самые мерзкие комментарии.

— Какие?

— Лучше не знать.

— Арсений.

— Нет. Правда.

Я вспомнила слова Яны.

Не отвечать.

Не искать.

— Хорошо.

Арсений явно удивился.

— Хорошо?

— Да.

— Ты не хочешь список?

— Нет.

— Ты точно Соня?

— Не начинай.

Марк сидел возле монитора.

— Репетируем третью сцену, — сказал он.

Никаких вопросов о посте.

Никакого сочувствия.

Раньше это показалось бы холодностью.

Теперь — облегчением.

— Ты хотел сократить, — напомнила я.

— Хочу.

— Доказывай.

Мы начали спорить.

Сцена происходила вечером после первой студенческой вечеринки.

Героиня ждала героя возле общежития. Он опаздывал. Потом рассказывал о новых друзьях, а она пыталась скрыть ревность.

В первоначальной версии конфликт заканчивался примирением и поцелуем.

Теперь поцелуй был удалён.

Остался разговор.

— Она трижды спрашивает, где он был, — сказал Марк.

— Потому что он трижды не отвечает.

— Он отвечает. Просто не так, как ей нужно.

— Именно.

— Это уже видно после второго раза.

— Третий показывает, что он начинает злиться.

— Можно показать паузой.

— Ты всё хочешь показать паузами.

— Кино визуально.

— Тогда вообще уберём текст.

— Иногда это полезно.

— Здесь нет.

Марк дал мне карандаш.

— Прочитай вслух.

Я прочитала сцену.

На третьем вопросе действительно почувствовала повтор.

Зачеркнула одну реплику.

— Доволен?

— Да.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Арсений с другого конца комнаты сказал:

— Внутренне.

Мы с Марком одновременно посмотрели на него.

— Извините, — произнёс он. — Плохой выбор слова.

Я не смогла удержаться и рассмеялась.

Марк тоже усмехнулся.

На несколько секунд стало легко.

Потом я вспомнила, что за стеклом могут снимать.

Оглянулась.

Никого.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он понял.

— Можем закрыть жалюзи.

— Тогда будет выглядеть, будто прячемся.

— Соня.

— Знаю.

Я сама подошла к окну и опустила жалюзи.

Не ради чужих мыслей.

Ради работы.

По крайней мере, сказала себе так.

Фильм менялся быстрее, чем я успевала привыкнуть.

Исчезли сцены, где герои клялись быть вместе.

Вместо них появились разговоры о разных расписаниях, новых друзьях, одиночестве посреди толпы.

Герой больше не был однозначно надёжным.

Но и не становился предателем.

Он просто хотел больше свободы, чем мог честно признать.

Героиня пыталась удержать прежние правила.

Но не выглядела виноватой.

Мы спорили о каждой сцене.

Марк боялся, что я превращаю героя в Никиту.

Я боялась, что он слишком защищает героя.

— Почему он не может просто сказать, что ему тесно? — спросила я во время работы.

— Может.

— Тогда пусть говорит.

— В первой половине фильма?

— Да.

— И конфликт закончится.

— Нет. Она может не принять.

— Тогда ответственность будет на ней.

— Частично.

— Ты хочешь показать, что виноваты оба?

— Я хочу показать, что честность не гарантирует хорошего результата.

— Но ложь гарантирует плохой.

— Это слишком прямой вывод.

— Потому что правда.

— Художественная история не обязана формулировать мораль.

— А что обязана?

— Заставить зрителя почувствовать.

— Что?

— Сложность.

Я отложила ручку.

— Иногда всё просто. Он лжёт — значит, виноват.

— В ситуации с Никитой — да.

— А в фильме?

— Фильм не должен быть протоколом.

— Почему ты всё время его отделяешь?

— Потому что иначе ты навсегда оставишь Никиту в центре своей первой работы.

Это задело.

— Он и так в центре.

— Пока.

— Ты думаешь, можно просто переписать и забыть?

— Нет.

— Тогда не говори так.

— Я говорю, что история может стать больше него.

— За три недели?

— За сколько получится.

Марк не жалел меня.

Иногда хотелось, чтобы пожалел.

Тогда можно было бы разозлиться и уйти.

Но он требовал.

Просил переписать слабые сцены.

Возвращал диалоги.

Не принимал правку только потому, что она была написана в четыре утра и стоила мне слёз.

Однажды сказал:

— Это хорошо.

Я посмотрела.

— Что именно?

— Весь эпизод.

— Без «но»?

— В конце лишняя реплика.

— Вот.

— Но эпизод хороший.

Я перечитала.

— Какая лишняя?

— «Мы всё равно справимся».

— Почему?

— Потому что они только что поняли, что не уверены.

— Это попытка себя успокоить.

— Тогда нужно показать, что не верят.

— Как?

— Ты актриса.

— Нет.

— Теперь да.

— Не напоминай.

Он улыбнулся.

— Попробуй сказать.

Я произнесла:

— Мы всё равно справимся.

— Веришь?

— Нет.

— Тогда работает.

Я снова сказала.

Тише.

Не как обещание.

Как просьбу.

Марк кивнул.

— Оставляем.

Его похвала значила больше, чем должна была.

Я замечала.

Старалась не замечать.

Когда он говорил «хорошо», внутри становилось теплее.

Не потому, что Марк нравился.

Потому что работа была моей.

Потому что он не хвалил из жалости.

Я надеялась.

Монтаж затянулся до ночи.

Мы собирали первые переснятые сцены, чтобы понять, совпадает ли новый материал по стилю.

Арсений сидел за компьютером.

Марк стоял у него за спиной.

Я — рядом.

Яна пришла после библиотеки и устроилась на диване с учебником.

— Я ничего не понимаю, — сказала она через десять минут.

— В чём? — спросил Арсений.

— Почему вы двадцать раз смотрите одну и ту же фразу.

— Мы ищем лучший дубль.

— Они одинаковые.

— Нет.

— В одном Соня моргает через две секунды, — объяснил Марк.

— В другом через три, — добавила я.

Яна посмотрела на нас.

— Вам нужна помощь.

— Именно поэтому ты здесь, — сказал Арсений.

— Я пришла забрать Соню.

— Не получится. Она автор.

— Автору завтра на пары.

— Искусство требует жертв.

— Почему всегда в виде сна?

Арсений включил очередной дубль.

На экране я спрашивала:

«Здесь слишком легко потеряться».

Марк отвечал:

«Тогда не уходи далеко».

— Этот, — сказала я.

— Предыдущий, — возразил Марк.

— Здесь пауза лучше.

— Здесь ты смотришь вниз.

— Потому что героиня боится.

— В предыдущем видно, что она боится.

— А здесь что?

— Что ей стыдно.

— Ей и стыдно.

— Почему?

— Потому что она признаётся, что зависит от него.

— Зависимость и страх разные вещи.

— Не всегда.

Арсений остановил.

— Может, соединим звук из этого, изображение из прошлого?

Марк подумал.

— Можно.

— Это обман, — сказала Яна.

Мы посмотрели на неё.

— Что?

— Она в одном дубле смотрит вниз, а голос будет из другого.

Арсений усмехнулся.

— Добро пожаловать в кино.

— То есть вы постоянно создаёте события, которых не было?

— Мы создаём сцену, — ответил Марк.

— Из отдельных кусков.

— Да.

Яна закрыла учебник.

— Неудивительно, что люди верят фотографиям.

В комнате стало тихо.

Она не хотела задеть.

Поняла слишком поздно.

— Прости, — сказала Яна.

— Ничего.

Арсений быстро включил следующий фрагмент.

Но мысль осталась.

Кино тоже меняло реальность.

Выбирало нужные секунды.

Убирало начало.

Соединяло чужой голос с другим взглядом.

Разница была только в намерении.

Мы создавали историю открыто.

Паблик создавал её из нас.

К полуночи глаза начали болеть.

Марк всё ещё спорил о переходе между сценами.

Яна зевала.

Арсений пил четвёртый кофе.

— Всё, — сказал он наконец. — Если продолжим, я вставлю в финал рекламу столовой.

— Ещё один переход, — попросил Марк.

— Нет.

— Пять минут.

— Ты говорил так сорок минут назад.

— Тогда я ошибался.

— Запишите. Он признал.

Я закрыла ноутбук.

— Яна права. Завтра пары.

— У тебя первая в десять, — сказал Марк.

— Откуда знаешь?

Он замер на секунду.

— Расписание в общем календаре проекта.

— У нас есть календарь?

— Да.

— Почему я не знаю?

— Потому что не открываешь письма клуба.

— Я открываю.

— Тогда плохо читаешь.

— Не переводи.

— Что?

— Ты знаешь моё расписание.

— И Арсения.

— Моё тоже? — спросил Арсений.

— Тебя нет на парах третий день.

— Значит, не знаешь.

Яна встала.

— Кафе.

— Что? — спросила я.

— Я голодная. Арсений выглядит так, будто тоже. Марк не уйдёт, пока не закроется студия. Значит, его нужно вывести физически.

— Я могу идти сам, — сказал Марк.

— Тогда докажи.

Мы действительно пошли.

Круглосуточное кафе находилось через два квартала.

Небольшое, с жёлтыми лампами и запотевшими окнами. Ночью там сидели таксисты, студенты и люди, которые по неизвестной причине заказывали суп в час ночи.

Мы заняли стол у стены.

Яна взяла картофель и чай.

Арсений — бургер.

Марк — кофе.

— Ты не ешь? — спросила я.

— Не хочу.

— Он всегда так, — сказал Арсений. — Потом падает и обвиняет атмосферное давление.

— Я не падал.

— С лестницы.

— Споткнулся.

— Из-за отсутствия питания.

Я заказала лапшу.

Когда принесли, поняла, что действительно голодна.

Мы ели и обсуждали не фильм.

Сначала преподавателей.

Потом общежития.

Арсений рассказывал, как на первом курсе потерял пропуск и неделю проникал в здание вместе с экскурсионными группами.

Яна не верила.

— Охрана не замечала?

— Я выглядел заинтересованным в истории университета.

— Каждый день?

— У нас богатая история.

Марк сказал:

— Его поймали на четвёртый.

— На шестой.

— На четвёртый. Два дня просто не стали выгонять.

Я засмеялась.

Громче, чем ожидала.

Посетитель за соседним столом посмотрел.

Я прикрыла рот.

— Простите.

— За что? — спросил Арсений.

— Громко.

— Здесь человек ест борщ в половине второго ночи. Его трудно потревожить.

Мы снова засмеялись.

Даже Яна.

Впервые после измены я сидела в компании, которая не была компанией Никиты.

Никто не знал его со школы.

Никто не рассказывал, что он на самом деле чувствовал.

Никто не пытался примирить.

Мы были просто четырьмя уставшими людьми после монтажа.

Это ощущение оказалось непривычным.

Я всегда входила в компании вместе с Никитой.

Даже если знакомилась первой, позже приводила его.

Он быстро становился центром.

Шутил.

Запоминал имена.

Поддерживал разговор.

Я оставалась рядом.

Здесь его не было.

И место не пустовало.

Арсений спорил с Яной о том, можно ли считать кофе едой.

Марк отвечал на сообщения команды.

Я ела лапшу и никого не ждала.

— Ты улыбалась на съёмке, потому что думала о Никите? — неожиданно спросил Марк.

Арсений перестал жевать.

Яна подняла глаза.

— Что?

— Сегодня. На третьем дубле.

— Сейчас обязательно?

— Нет.

— Тогда зачем спросил?

Марк убрал телефон.

— Потому что нужно понять для следующей сцены.

— Это рабочий вопрос?

— Да.

— Звучит не так.

Арсений отложил бургер.

— Я могу снова уйти за водой.

— Сиди, — сказала я.

Марк ждал.

— Не знаю, — ответила я.

— В смысле?

— Я не думаю о нём каждую секунду.

— Но тогда думала?

— Возможно.

— Хотела, чтобы увидел?

Прямой вопрос.

Я почувствовала раздражение.

— Почему тебя это волнует?

— Потому что если ты играешь для Никиты, камера это видит.

— Камера видит мысли?

— Иногда.

— Очень удобно для режиссёра.

Яна вмешалась:

— Мы запретили слово.

Я посмотрела на неё.

Она невозмутимо пила чай.

— Я не играла для него, — сказала я.

Марк кивнул.

— Хорошо.

— Ты не веришь?

— Не знаю.

— Тогда зачем спрашивал?

— Чтобы ты сама подумала.

— Ты опять анализируешь меня.

— Сцену.

— В кафе, в половине второго?

— Мы только что монтировали.

— И?

Марк провёл пальцем по краю чашки.

— Ты слишком часто смотришь за камеру после дубля.

— На Арсения.

— Нет.

Я замерла.

— На кого?

— Проверяешь, нет ли Никиты.

Арсений тихо произнёс:

— Я этого не замечал.

— Потому что смотришь в монитор, — ответил Марк.

Я хотела возразить.

Не смогла.

Несколько раз действительно оглядывалась.

Особенно возле университета.

Особенно после публикации.

— Это не значит, что я снимаюсь для него.

— Не значит.

— Тогда что?

— Что он всё ещё присутствует.

— Он и будет.

— Возможно.

— Перестань.

— Что?

— Говорить так, будто я могу решить и убрать.

— Не можешь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы фильм не стал разговором с человеком, которого нет в кадре.

Я сжала вилку.

— Может, он и есть такой разговор.

— Тогда нужно признать.

— В фильме?

— Хотя бы себе.

Яна посмотрела на Марка.

— Ты всегда разговариваешь как учебник по режиссуре?

— Только после полуночи.

Арсений снова взял бургер.

— Сейчас он ещё нормальный.

Я отодвинула тарелку.

— Хорошо. Иногда я думаю, увидит ли Никита.

Марк молчал.

— Доволен?

— Нет.

— Почему?

— Я не пытался поймать тебя на признании.

— Похоже.

— Я пытаюсь понять, когда ты говоришь от имени героини, а когда ему.

— Какая разница?

— Огромная.

— Для тебя.

— Для фильма.

Я устала спорить.

— А ты? — спросила я.

— Что я?

— Когда говоришь свои реплики, кому?

Марк посмотрел.

— Партнёру в сцене.

— Очень профессионально.

— Ты спросила.

— Никогда никого не представляешь?

— Нет.

— Не врёшь?

— Возможно, вру.

— Вот.

— Но я не режиссирую себя во время дубля. Поэтому Арсений следит.

Арсений поднял руку.

— И страдаю.

Яна допила чай.

— Вы оба слишком много думаете.

— Ты учишься на аналитика, — напомнила я.

— Поэтому знаю цену.

Мы замолчали.

Кафе постепенно пустело.

За окном прошёл автобус.

Марк смотрел в чашку.

Я вспомнила его признание после съёмки.

О девушке, которую он когда-то защитил.

Он рассказал мало.

Только основу.

Сейчас можно было спросить.

— Что случилось с той девушкой? — произнесла я.

Марк поднял голову.

— Какой?

— Из-за которой ты решил не вмешиваться.

Арсений посмотрел на него.

Значит, знал историю.

Яна — нет.

— Не обязательно сейчас, — добавила я.

— Ничего страшного.

Марк откинулся на спинку стула.

— Её звали Лиза.

Он говорил без желания произвести впечатление.

Сухо.

Как будто пересказывал факты, давно разложенные по местам.

— Мы учились вместе. Она встречалась с парнем с четвёртого курса. Сначала всё выглядело нормально. Потом он начал читать её сообщения, запрещал общаться, выкладывал в закрытый чат фотографии, которые она ему присылала.

— Какие фотографии? — спросила Яна.

— Личные. Не откровенные. Но такие, которые она не хотела показывать всем.

Я сразу подумала о фотографиях из нашей съёмки.

О другом масштабе, но том же механизме.

— Лиза рассказала Марку, — продолжил Арсений. — Попросила помочь.

Марк посмотрел на него.

— Я сам могу.

— Молчу.

— Она показала переписку, — сказал Марк. — Просила поговорить с руководителем студии, потому что боялась. Я поговорил. Потом написал в общий чат, чтобы люди перестали пересылать фотографии.

— И? — спросила я.

— Парня отстранили от проекта. Началась проверка. Лиза испугалась.

— Чего?

— Что все узнают. Что родители увидят. Что он окончательно уйдёт.

— Она вернулась к нему? — догадалась Яна.

Марк кивнул.

— Сказала, что мы неправильно поняли. Что фотографии отправила сама. Что он ничего не запрещал. Что я вынес их конфликт публично без разрешения.

— Но она просила, — сказала я.

— Наедине.

— Были сообщения?

— Были.

— Ты показал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда пришлось бы доказать, что она врёт, опубликовав то, что обещал не публиковать.

Я поняла.

Та же ловушка.

Чтобы доказать правду, нужно раскрыть чужую личную жизнь.

Марк не стал.

— Что случилось с ним? — спросила Яна.

— Ничего. Вернули в проект.

— А с тобой?

— Некоторое время считали человеком, который полез в чужие отношения и устроил травлю.

— Ты помог, а виноватым сделали тебя, — сказала я.

— Да.

— Поэтому решил больше не вмешиваться.

— Решил, что если человек прямо не просит, лучше не лезть.

— Я не могла попросить. Я не знала.

— Знаю.

— Теперь знаешь.

— Тогда тоже должен был понимать.

Он не спорил.

— Твой страх понятен, — сказала я. — Но он не отменяет того, что ты промолчал.

— Не отменяет.

— Ты видел, как Никита выходит от Кати.

— Да.

— Потом видел нас вместе.

— Да.

— И выбрал правило, которое защищало тебя.

— Да.

Ответ был слишком спокойным.

Но я заметила, как он сжал чашку.

— Я бы, наверное, тоже боялась, — сказала Яна.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Вмешиваться второй раз.

— Значит, он прав?

— Я не сказала.

Марк произнёс:

— Я был неправ.

— Но причина была, — сказала Яна.

— Причина не равна оправданию, — ответил он.

Я посмотрела.

Он повторил то, что несколько минут назад сказала я.

Без защиты.

Без попытки использовать прошлую боль как разрешение.

— Хорошо, — сказала я.

— Что?

— Ничего.

Арсений зевнул.

— Это самый эмоционально здоровый разговор, который я слышал в два ночи.

— Ты всё испортил, — сказала Яна.

— Моя функция.

Когда мы вышли из кафе, шёл мелкий снег.

Первый.

Он таял на асфальте.

Яна подняла лицо.

— Красиво.

— Это мокрый снег, — сказал Арсений.

— Не мешай.

Мы шли вчетвером до перекрёстка.

Там Арсений и Марк свернули к метро.

Яна взяла меня под руку.

— Новая компания, — сказала она.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять делаешь выводы.

— Я просто констатирую.

Я посмотрела вслед Марку.

Он спорил с Арсением о том, успеют ли они на последний поезд.

Не обернулся.

— Это работа, — сказала я.

— Я ничего не говорила.

— Но подумала.

— Я думала, что мы впервые поели не с людьми Никиты.

Я замолчала.

Она была права.

— И как? — спросила Яна.

Я посмотрела на снег.

— Нормально.

— Это хорошо?

— Очень.

Через два дня мы снимали сцену на лестнице старого корпуса.

Не в общежитии.

Марк настоял.

После нескольких вариантов мы выбрали узкий пролёт между четвёртым и пятым этажами, куда почти никто не заходил после шести.

По сценарию герои возвращались с вечеринки.

Он хотел остаться с новыми друзьями.

Она — уйти вместе.

Они спорили шёпотом, чтобы не услышали другие.

Сцена оставалась самой романтической из тех, что мы не удалили.

Не потому, что герои признавались в любви.

Потому что впервые говорили честно.

В финале он должен был взять её за руку.

Не поцеловать.

Просто удержать, когда она собиралась уйти.

Мы заранее обсудили прикосновение.

Марк спросил:

— За запястье или за ладонь?

— За ладонь.

— Сразу?

— После последней реплики.

— Сильно?

— Нет.

— Ты вырываешь руку?

— Не сразу.

Арсений записал мизансцену.

Всё было правильно.

Профессионально.

И всё равно я нервничала.

— Можем убрать, — сказал Марк.

— Не надо.

— Сцена работает и без.

— Нет. Герой впервые пытается удержать.

— Именно поэтому может выглядеть как Никита.

— Он не хватает. Он просит остаться.

— Рукой.

— Иногда люди касаются друг друга.

— Уверена?

— Да.

Марк кивнул.

Мы встали на лестнице.

Арсений установил свет ниже, чтобы лица оставались полутёмными.

— Начали.

Я спускалась.

Марк догнал.

— Ты уходишь?

— Уже.

— Я думал, мы вместе.

— Ты хотел остаться.

— Передумал.

— Потому что увидел, что я ушла?

— Потому что понял.

— Что?

— Что мне всё равно, где быть.

— Пока я рядом?

Он остановился.

— Да.

Слишком красивая реплика.

Я сама написала.

Теперь ненавидела.

Но сцена требовала.

Я сделала шаг вниз.

Марк взял меня за руку.

Точно по договорённости.

За ладонь.

Не сильно.

Я остановилась.

Мы оказались близко.

Лестница была узкой.

В кадре это должно было выглядеть естественно.

Марк стоял на ступень выше, поэтому лицо оказалось почти напротив моего.

Я должна была сказать:

— Тогда не заставляй меня всё время уходить первой.

Он:

— Не буду.

Потом я должна была остаться.

Но слова исчезли.

Я смотрела на него.

Не на героя.

На Марка.

Вспомнила фотографии из паблика.

Никиту, который следит в коридоре.

Его комментарий о новой жизни.

То, как он говорил, что Марк давно ждал.

Я подумала: если Никита увидит эту сцену, что решит?

Что был прав.

Что я быстро заменила.

Что уже хотела.

Марк продолжал держать мою ладонь.

Тепло.

Спокойно.

Не тянул.

Ждал реплику.

Я не произнесла.

Он наклонился чуть ближе.

По сценарию.

Или нет.

Я не понимала.

Сердце ударило сильнее.

Не от страха.

Это напугало больше всего.

Арсений не останавливал.

Марк тихо спросил:

— Соня?

Не реплика.

Я моргнула.

— Что?

— Стоп, — сказал Арсений.

Марк сразу отпустил руку.

Отступил.

— Нормально? — спросил он.

— Да.

— Ты замерла.

— Забыла текст.

— Перерыв?

— Нет.

— Соня.

— Я сказала, нормально.

Арсений спустил камеру.

— Дубль был хороший до паузы.

— Пауза лишняя, — сказала я.

Марк смотрел внимательно.

Слишком.

— Что? — спросила я.

— Ты сейчас смотрела на меня или думала, как это увидит Никита?

Вопрос прозвучал тихо.

Но Арсений услышал.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Какая разница?

— Большая.

— Опять фильм?

— Да.

— Уверен?

Марк не ответил сразу.

— Не знаю.

Честность ударила.

Я выдернула из кармана перчатки.

— Снимаем ещё раз.

— Сначала ответь себе.

— Не командуй.

— Я не командую.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что если ты стоишь здесь ради его реакции, мы не должны снимать эту сцену.

— А если не ради?

— Тогда тоже нужно понять.

— Что?

— Что происходит.

Я посмотрела на Арсения.

Он изучал камеру, будто ничего не слышал.

— Ничего не происходит.

Марк кивнул.

— Хорошо.

— Ты не веришь.

— Я принимаю ответ.

— Это разные вещи.

— Да.

Я почувствовала себя загнанной.

Если скажу, что думала о Никите, Марк решит, что весь фильм — месть.

Если скажу, что не думала, придётся признать другое.

Я не знала что.

Только то, что секунду до вопроса мне не хотелось, чтобы он отпускал руку.

Это было неправильно.

Слишком рано.

Слишком похоже на слова Никиты.

Слишком удобно для всех, кто обсуждал фотографии.

— Уберём прикосновение, — сказала я.

— Соня…

— Это моё решение.

Марк выпрямился.

— Хорошо.

— И сцену сократим.

— Почему?

— Повторяет предыдущую.

— Не повторяет.

— Теперь повторяет.

— Ты говоришь это не как сценарист.

— А как кто?

Он молчал.

Я сама ответила:

— Как девушка из паблика?

Марк поморщился.

— Я этого не сказал.

— Но подумал.

— Нет.

— Тогда не анализируй.

Я собрала страницы.

— На сегодня всё.

— У нас ещё два часа.

— Я не могу.

Марк кивнул.

— Хорошо.

Спокойствие снова раздражало.

Я спустилась по лестнице.

Он не пошёл за мной.

Арсений догнал у выхода.

— Сонь.

— Что?

— Он не хотел…

— Не надо переводить.

— Я не переводчик.

— Тогда что?

— Ничего.

— Арсений.

Он засунул руки в карманы.

— На камере было видно, что ты испугалась.

— Его?

— Не знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что Марк тоже увидел.

— И решил спросить при тебе.

— Он часто плохо выбирает момент.

— Это не оправдание.

— Не оправдываю.

Все научились этой фразе.

Причина не оправдание.

Страх не оправдание.

Молчание не оправдание.

Но последствий всё равно не отменяло.

— Я пойду, — сказала я.

— Завтра монтаж.

— Знаю.

— Придёшь?

— Не знаю.

Арсений кивнул.

— Хорошо.

— Вы все сговорились отвечать так?

— Это безопасно.

Я ушла.

В общежитие возвращаться не хотелось.

Я долго ходила возле университета.

Потом всё равно поехала.

В прачечную спустилась почти в полночь.

Не потому, что срочно нужна была чистая одежда.

В комнате сидела Яна и готовилась к зачёту. За стеной разговаривала Катя.

Я слышала её голос.

Не слова.

Этого хватило.

Прачечная находилась в подвальном этаже. Три машины, две сушилки и пластиковые стулья.

Я загрузила вещи.

Запустила.

Села.

Шум барабана заглушал мысли.

Через десять минут дверь открылась.

Вошла Катя.

Она остановилась.

Я тоже.

На секунду захотелось уйти.

Но вещи стирались.

Это была общая прачечная.

Я не собиралась уступать ещё и её.

Катя держала корзину.

— Привет, — сказала она.

Я не ответила.

Она подошла к свободной машине.

Начала загружать одежду.

Мы находились в нескольких метрах.

Шум воды.

Металл.

Гул вентиляции.

Катя первой нарушила молчание.

— Никита не выкладывал фотографии.

— Знаю.

— Он вообще был против.

— Знаю.

— Тогда почему смотришь так, будто это мы?

— Я не смотрю.

— Смотришь.

— Не начинай.

Она вздрогнула.

Я специально использовала слова Никиты.

Жестоко.

Но остановиться не захотела.

Катя закрыла дверцу машины.

— Ты теперь всё время с Марком.

— Мы снимаем фильм.

— Я знаю.

— Тогда к чему разговор?

— Никита постоянно о вас говорит.

Я повернулась.

— Мне очень жаль.

— Не издевайся.

— А что сказать?

— Он следит за съёмками. Спрашивает у Гоши. Смотрит паблик. Раздражается, если вы вместе.

— Это твоя проблема.

— Он мой парень.

Слова прозвучали неуверенно.

— Поздравляю.

— Я не хвастаюсь.

— Тогда зачем пришла рассказывать?

— Потому что всё это продолжается.

— Что именно?

— Вы.

— Нас нет.

— Он думает иначе.

— Пусть.

— Тебе нравится, что он ревнует.

Я почувствовала ярость.

— Ты серьёзно?

— Ты могла взять другого актёра.

— Кого?

— Не знаю.

— Тогда зачем говоришь?

— Марк сам предложил.

— Да.

— И ты согласилась.

— Да.

— Через несколько дней после расставания.

— Измены.

— Ты всё время…

— Называю вещи.

— Вы уже тогда были близки?

Вопрос был настолько нелепым, что я рассмеялась.

— Когда «тогда»?

— До.

— До чего?

— До того вечера.

— Ты хочешь доказать, что Никита изменил мне из-за Марка?

— Я не говорю.

— Говоришь.

— Никита сказал, что Марк давно на тебя смотрел.

— Никита много говорит.

— Ты тоже замечала?

— Что?

— Как Марк смотрит.

Я вспомнила лестницу.

Руку.

Паузы.

Сразу разозлилась на себя.

— Это не твоё дело.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

Катя нажала кнопку машины.

Та не включилась.

Она ударила ладонью по крышке.

— Никита всё время сравнивает.

— Кого?

— Нас.

Я молчала.

— Говорит, ты не устраивала сцены до Петербурга. Что раньше была спокойнее. Что с тобой можно было обсуждать планы. Что ты всегда помогала.

В её голосе появилась обида.

На меня.

Будто я продолжала мешать их отношениям своим прошлым.

— Ты получила его, — сказала я. — Разбирайся.

— Я никого не получала.

— Тогда отпусти.

— Не могу.

Честный ответ.

Катя закрыла глаза.

— Я думала, когда вы расстанетесь, всё станет нормально.

— Когда мы расстанемся?

— Когда он скажет тебе.

— То есть знала, что не сказал.

— Знала.

— Мы это уже выяснили.

— Я думала, потом всё закончится.

— Но он смотрит на меня.

— Да.

— И виновата снова я.

— Я не сказала.

— Ты пришла в прачечную спрашивать, не была ли я с Марком до измены. Зачем?

Катя не ответила.

Я поняла.

— Никита попросил?

— Нет.

— Тогда ты хочешь убедиться сама.

— Я хочу понять.

— Что?

— Почему он не может отпустить.

— Потому что дело никогда не было в выборе между нами.

Катя нахмурилась.

— А в чём?

— В том, чтобы ему было удобно.

— Ты всё объясняешь так, будто он ничего не чувствует.

— Он чувствует. Себя.

— Ты его ненавидишь.

— Сейчас — да.

— Тогда почему снимаешь фильм о вас?

— Уже не о нас.

— Все знают, что о вас.

— Ошибаются.

— Марк тоже знает?

— Он режиссёр.

— Он знал и раньше.

Я замерла.

— Что?

Катя отвела взгляд.

Слишком поздно.

— Что именно Марк знал?

— Ничего.

— Ты только что сказала.

— Я имела в виду сценарий.

— Нет.

Катя взяла корзину.

— Забудь.

Я встала между ней и дверью.

— Что Марк знал?

— Отойди.

— Сначала ответь.

— Опять будешь не выпускать меня из собственной прачечной?

— Не изображай.

— Ты сама сказала, что не хочешь обсуждать публично.

— Здесь никого.

— Камера может быть.

Я оглянулась.

На стене действительно висела камера наблюдения.

Без звука.

Наверное.

— Что он знал?

Катя сжала ручку корзины.

— Он видел Никиту.

— Это Марк рассказал.

— Не только.

— Что ещё?

— Рабочие видео.

Внутри стало холодно.

— Какие?

— Ваши съёмки.

— Что с ними?

— Никита говорил, что Марк всё просматривал.

— Он режиссёр. Конечно.

— Там было видно, что вы вместе.

— Кто — мы?

— Ты и Никита.

— Естественно. Мы снимали фильм.

— Не в сценах.

Я вспомнила backstage.

Камера продолжала работать после команды «стоп».

Поцелуи.

Разговоры.

Билеты.

Квартира.

— Что именно там было?

Катя молчала.

— Ты видела?

— Некоторые.

— Когда?

— Никита показывал.

Ещё один удар.

— Зачем?

— Хотел объяснить, что всё сложно.

— Показывал тебе, как целует меня?

— Не специально.

— Что значит не специально?

— Он открывал материалы. Там были куски.

— Какие?

— Ты приносишь ему кофе. Он называет тебя своей девушкой. Вы говорите про дом.

Я почувствовала, как шум прачечной отдаляется.

— Дата?

— Не знаю.

— После того, как вы начали?

Катя опустила глаза.

— Да.

— И Марк видел?

— Он просматривал весь архив.

— Откуда ты знаешь?

— Никита говорил.

— Никита может врать.

— Может.

Это слово она произнесла устало.

— Но Марк монтировал первый материал, — продолжила Катя. — Он точно видел.

— Он сказал, что у него были только наблюдения и подозрения.

— Записи — не наблюдения?

Я смотрела на неё.

Катя впервые не пыталась оправдаться.

Не просила понять.

Она хотела ранить.

Потому что Никита смотрел на меня.

Потому что Марк стоял рядом.

Потому что теперь ей тоже нужен был виноватый.

Но это не означало, что она лгала.

— Почему говоришь сейчас?

— Потому что ты считаешь его честнее всех.

— Я так не считаю.

— Тогда почему доверяешь фильм?

— Не твоё дело.

— Он знал не меньше меня.

— Нет.

— Знал, что Никита солгал о расставании.

— Он признал.

— Признал, что видел вас один раз.

— Два.

— А записи?

Я ничего не ответила.

Катя подошла ближе.

— На них всё было. Никита целовал тебя после дублей. Говорил, что вы поедете домой. Шутил про квартиру. Марк это видел.

— Ты уверена?

— Спроси.

— Я спрашиваю тебя.

— Да. Уверена.

— Почему?

Катя сжала губы.

— Потому что Никита однажды сказал: «Даже Марк понимает, что я пока не могу её бросить».

Фраза ударила сильнее всего.

Пока.

Не может.

И Марк понимает.

— Когда сказал?

— После первой недели.

— Первой недели чего?

Она поняла.

— Наших отношений.

Я отступила.

Моя стиральная машина подала сигнал.

Цикл закончился.

Обычный звук.

Я посмотрела на круглое стекло.

Мои вещи лежали мокрой тяжёлой массой.

Катя открыла дверь.

— Спроси его, — сказала она. — Если он такой честный.

Ушла.

Я осталась.

Несколько минут не двигалась.

Потом достала телефон.

Написала Марку:

«Ты в клубе?»

Ответ:

«Да».

«Один?»

«Арсений рядом».

«Открой архив».

Три точки появились.

«Какой именно?»

«Все записи с Никитой. Особенно backstage».

Марк не отвечал дольше.

Потом:

«Зачем?»

Я набрала:

«Потому что ты видел больше, чем сказал».

Сообщение прочитано.

Ответа не было.

Я вытащила мокрые вещи.

Бросила в корзину.

Не стала сушить.

Поднялась наверх.

В комнате Яна сразу заметила лицо.

— Что случилось?

— Марк.

— Что?

— Он знал.

— Ты уже знала, что он подозревал.

— Нет. У него были записи.

Я быстро рассказала.

Яна слушала.

— Катя могла сказать назло, — произнесла она.

— Могла.

— Или Никита соврал ей.

— Мог.

— Ты едешь к Марку?

— Иду.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это мой разговор.

Я бросила мокрые вещи на пол.

Взяла куртку.

— Соня.

— Что?

— Не решай заранее.

— Что именно?

— Что он виноват во всём.

— Я не думаю, что во всём.

— Тогда хорошо.

— Он видел.

— Сначала посмотри.

Я кивнула.

Вышла.

Медиаклуб был открыт.

Свет горел только в основной комнате.

Арсений сидел у компьютера.

Марк стоял возле стола.

Они ждали.

На экране была открыта папка с исходниками.

— Показывай, — сказала я.

Марк не спросил, откуда узнала.

— Что именно?

— Всё после того утра, когда ты видел Никиту у Кати.

Арсений посмотрел на Марка.

Тот сел.

Открыл календарь файлов.

— Это примерно дата.

— Не примерно.

— Я не помню число.

— Найди.

Марк нашёл.

В папке были десятки записей.

Съёмки.

Подготовка.

Тесты света.

Backstage.

Он открыл первую.

На экране Никита стоял возле окна.

Я поправляла ему микрофон.

Дата — на следующий день после того, как Марк видел его у Кати.

— Не это, — сказал Марк.

— Смотрим.

Видео продолжалось.

Никита поймал мою руку.

Поцеловал пальцы.

Я засмеялась.

— Моя девушка меня душит техникой, — сказал он в камеру.

Марк находился за кадром.

Его голос:

— Потому что ты не умеешь крепить микрофон.

— Зато она умеет всё.

Никита обнял меня.

— Вот поэтому и живу спокойно.

Запись закончилась.

Я посмотрела на Марка.

Он не отводил глаз.

— Дальше.

Следующий файл.

Кафе.

Между дублями мы обсуждаем билеты.

Двадцать восьмое декабря.

Никита говорит:

— Домой вместе.

Марк отвечает:

— Очень трогательно.

Камера продолжает снимать.

Дата.

Через два дня после того утра.

— Дальше.

Марк открыл ещё.

Мы возле общежития.

Никита целует меня в висок.

— После первого курса снимем квартиру, — говорю я.

— Если она найдёт работу, — отвечает он.

— Мы найдём.

— Она уже всё решила.

Никита смотрит в камеру.

— Я просто соглашусь. Так проще.

Все смеются.

Даже Марк за кадром.

Я почувствовала тошноту.

— Дальше.

— Соня, достаточно, — сказал Арсений.

— Нет.

— Ты уже увидела.

— Я хочу знать, сколько.

Марк открыл папку.

Ещё запись.

Ещё.

Никита называет меня своей девушкой.

Держит за руку.

Спрашивает, у кого будем встречать Новый год.

Говорит, что наши отношения почти документальные.

И всё это после того, как Марк видел его выходящим из комнаты Кати.

После того, как Никита сказал, что мы расстались.

Не один случайный поцелуй возле столовой.

Не наблюдение издалека.

Часы материала.

Датированные.

Сохранённые.

Просмотренные режиссёром.

— Ты видел всё? — спросила я.

Марк ответил:

— Не сразу.

— Когда?

— Во время первого монтажа.

— До того вечера?

— Да.

— Насколько до?

— Примерно за неделю.

— То есть неделю ты уже точно знал, что Никита соврал о расставании.

— Я знал, что вы продолжали вести себя как пара.

— Нет.

— Соня…

— Не формулируй. Ты знал, что он соврал.

Марк медленно кивнул.

— Да.

— Почему сказал, что у тебя были только наблюдения и подозрения?

— Потому что записи не доказывали, что он изменяет.

— Я спрашивала не только об измене.

— Знаю.

— Я спросила, были ли доказательства.

— Эти записи доказывали, что вы были вместе. Не то, что он был с Катей.

— Ты видел его у Кати.

— Да.

— Потом видел это.

Я указала на экран.

— Да.

— Что ещё было нужно?

— Прямое подтверждение.

— Зубная щётка?

Он поморщился.

— Не надо.

— Почему? Хорошее доказательство.

— Я не спорю.

— Споришь.

— Я объясняю, как думал.

— Ты не хотел думать.

Марк молчал.

Арсений встал.

— Я выйду.

— Нет, — сказала я. — Останься.

— Соня…

— Ты был в команде. Ты видел?

Арсений посмотрел на экран.

— Часть.

— Понял?

— Нет.

— Почему?

— Я не видел Никиту у Кати. Для меня вы были обычной парой.

— А потом?

— Потом понял.

— После того, как я сама увидела.

— Да.

Он ответил честно.

Я снова посмотрела на Марка.

— Ты сказал, что не вмешался, потому что боялся ошибиться.

— Да.

— Но после этих записей в чём ты мог ошибаться?

— В том, что происходило у Кати.

— Он выходил утром.

— Мог быть разговор.

— Несколько недель разговоров с зубной щёткой.

— Тогда я не знал про несколько недель.

— Но знал, что Никита солгал тебе.

— Да.

— И всё равно продолжил снимать нас.

— Да.

— Использовал эту близость для фильма.

— Я думал, что вы разберётесь сами.

— Я не знала, что нужно разбираться!

Голос сорвался.

Арсений отвернулся.

Марк сидел неподвижно.

— Я должен был сказать, — произнёс он.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда.

— Недостаточная.

— Что ещё?

— Ты преуменьшил.

— Да.

Прямой ответ.

Я ждала оправдания.

Получила признание.

Но на этот раз оно не помогло.

— Почему?

Марк провёл рукой по лицу.

— Потому что не считал эти записи доказательством измены.

— Снова.

— И потому что мне было стыдно признать, насколько долго я всё видел и ничего не делал.

Вот.

Настоящий ответ.

Не правило.

Не прошлая история.

Стыд.

Он рассказал часть, которую мог признать, не выглядя слишком плохо.

Один раз видел у двери.

Потом случайно заметил нас.

Подозревал.

Хотел спросить.

Не решился.

Красивая версия трусости.

В реальности он просматривал записи.

Слышал, как Никита называет меня своей девушкой.

Знал, что тот солгал.

И продолжал работать.

— Ты сделал то же самое, — сказала я.

Марк поднял взгляд.

— Что?

— Переписал историю так, чтобы выглядеть лучше.

— Я не…

— Не лгал прямо?

— Нет.

— Просто выбрал удобные факты.

Он замолчал.

— Да, — произнёс наконец.

Я достала из кармана ключ от монтажной.

Марк дал его мне после подписания условий.

Чтобы я могла приходить к материалам без него.

Ключ лежал на ладони.

Маленький.

Металлический.

Символ доверия, которого не было.

Я положила перед Марком.

— Соня.

— Нет.

— Дай объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Не всё.

Я рассмеялась.

— Конечно. У тебя опять есть ещё часть?

— Я хотел сказать раньше.

— Когда?

— После первой пересъёмки.

— Сказал половину.

— Я испугался, что ты уйдёшь из проекта.

— Значит, фильм снова оказался важнее правды.

— Нет.

— Да.

— Я понимал, что ты только начала возвращаться.

— И решил, что мне полезнее не знать?

Марк сжал пальцы.

— Я решил, что записи ничего не меняют.

— Для тебя.

— Да.

Снова.

Он признавал.

Но каждая честность приходила после того, как скрывать уже становилось невозможно.

— Ты знал достаточно, — сказала я. — И всё равно позволил мне ещё две недели жить в этой лжи.

Развернулась.

Марк встал.

— Соня.

Я остановилась у двери.

Не обернулась.

— Не приходи за мной, — сказала я.

Вышла.

На этот раз он послушал.