Они действительно не торопились. Отроки неторопливо сходили на берег, поправляли перевязи, перебрасывались короткими фразами. Артиллеристы, не скрываясь, ставили лафеты для пушек, возились с орудиями, раскладывали ядра. Со стороны могло показаться, что гости настолько уверены в себе, что вообще ничего не боятся. Ну а что — у них же грохочущее оружие, чего им бояться? Пусть видят. Пусть думают, что эти варвары слишком тупы, чтобы заподозрить ловушку.

Сергей стоял у борта канонерки и смотрел на то, как Володя пытается закрепить барабан. Мальчишка возился с ремнём, перекинутым через плечо, подтягивал пряжку, пробовал, снова ослаблял. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты, брови нахмурены — точь-в-точь как у Мстислава в минуты гнева. Сергей смотрел на него и жалел, что пацана взяли с собой. Знал бы — оставил бы на берегу.

Нет, парень был хороший. Храбрый, упрямый, не по годам смышлёный. Внук великого князя, сын Мстислава, наследник двух престолов — а в каре стоял наравне со всеми, не прятался за спинами, не кичился родством. Но именно это Сергея и пугало. Володя постоянно лез в бой. Не из глупости, не из мальчишеской бравады — из какого-то внутреннего убеждения, что он должен. Должен быть там, где трудно. Должен доказать, что он не просто княжич, а воин.

Сергей понимал это. И оттого ещё больше переживал. Потому что такие, как Володя, долго не живут. Они первыми поднимаются в атаку, первыми бросаются на амбразуру, первыми ловят стрелу, предназначенную другому. И ничего с этим не поделаешь — такой уж характер.

Вздохнув, Сергей посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, а за частоколом — тишина. Ни звука, ни движения. Даже наблюдатель на крыше исчез. Он хмыкнул и перевёл взгляд на Бородина, который подошёл и встал рядом.

— Может, там действительно только печенеги? — негромко спросил тот.

Сергей не успел ответить. Словно в ответ на этот вопрос, распахнулись ворота — не те, главные, что выходили к реке, а боковые, потайные, створки которых он заметил ещё в прошлый раз. И оттуда, вздымая пыль, появилась конница.

Римские кавалеристы. Полсотни всадников на высоких, мощных конях, каких не встретишь в степи. Кони шли рысью, выстраиваясь на ходу в две шеренги, и в этом построении чувствовалась выучка. Сергей поднёс бинокль к глазам.

Доспехи — чешуйчатые лорики, блестевшие на солнце. Шлемы с гребнями, у офицеров — с плюмажами из конского волоса. Щиты — большие, овальные, с умбонами и выкрашенными в красный и золотой гербами. У каждого — длинное копьё с цветным значком у наконечника и меч на поясе. Кони — под попонами, с наборной сбруей, злые, всхрапывающие, роняющие пену с удил. Они не гарцевали, не красовались — они шли в атаку. Молча, без криков, без визга. Только мерный топот копыт и позвякивание железа.

Впереди, на вороном жеребце, скакал офицер. Его шлем был украшен алым плюмажем, а плащ — пурпурный, развевающийся за спиной, — указывал на высокий ранг. Он поднял руку, и кавалеристы, не сбавляя хода, начали разворачиваться в боевой порядок.

Сергей опустил бинокль и, не оборачиваясь, бросил Бородину:

— Вот тебе и печенеги. — и тут же, повысив голос, тем кто был уже на берегу — Уходим!

Бросив всё, что вытащили на берег, — кроме пушек разумеется, — спешно отчалили. Гребцы налегли на вёсла, и канонерки, подхватываемые течением, медленно поползли прочь от городка. Сергей стоял на корме и смотрел на берег. Рядом, изготовившись, замерли пушкари. Фитили тлели, стволы были наведены на приближающуюся конницу. Он ждал, что римляне, опьянённые видом бегущего врага, кинутся в погоню.

Но римляне удивили его. Кавалеристы, словно по невидимой команде, осадили коней. Кони всхрапнули, и затанцевали на месте. Всадники замерли в десятке метров от берега — ровно там, где пушки с воды еще не доставали, в «мертвой зоне».

— Вот что значит выучка, — буркнул Сергей, опуская гладкоствольный револьвер.

Он смотрел, как римляне перестраиваются. Никакой суеты, никакой погони. Офицер в алом плюмаже что-то крикнул, и кавалеристы, развернув коней, выстроились вдоль берега цепью. Они не собирались лезть в воду. Они ждали пока из-за частокола выйдет пехота, чтобы перехватить бегущих варваров ниже по течению.

Он достал рацию, нажал тангенту:

— «Степь», я «Волк». Приём.

Динамик зашипел, потом раздался голос:

— «Степь» на связи.

— Конница вышла. Полсотни римлян. В воду не лезут, ждут. Пехота пока не показывалась. Как у вас?

— На позициях.

Со стороны городка донёсся резкий, высокий звук — римская букцина, изогнутый бронзовый рог, который легионеры использовали для подачи сигналов. Три коротких, отрывистых ноты, распугавшие и так немногочисленных птиц на реке. Сигнал к отступлению. Кавалеристы, ещё мгновение назад замершие вдоль берега, развернули коней и, не нарушая строя, рванули обратно. Сергей видел, как всадники один за другим скрылись в том же потайном проёме, откуда только что появились. Последним, пропустив своих, проскочил офицер в алом плюмаже. И тут же кусок частокольной стены, заменявший ворота, встал на место, слившись с остальными брёвнами. Городок снова выглядел мирным и безобидным. Только пыль, поднятая копытами, ещё висела над берегом.

Сергей дал команду двигаться дальше. Канонерки, подхваченные течением, поползли вниз по реке, туда, где берег становился пологим и где с воды открывался хороший обзор на степь. Обогнув излучину, он наконец смог разглядеть всю панораму. То, что он увидел, заставило его хмыкнуть с мрачным удовлетворением.

Вокруг городка, на расстоянии пушечного выстрела, расположились силы Новороссийска. Они охватывали частокол широким полукольцом, и каждый сектор этого кольца был продуман до мелочей. На левом фланге, перекрывая подходы со стороны степи, выстроился «Волчий» полк. Бабка, верхом на своём вороном коне, разъезжал перед строем. Первая, стрелковая линия — пищальщики, опустившиеся на колено. За ними мушкетеры. Следом щитовики и алебардщики.

Правее, в центре, разворачивался «Новороссийский» полк. Эти стояли ровными шеренгами, выставив перед собой пики вперемешку с мушкетами. Их позиция была выбрана так, чтобы в случае вылазки встретить противника перекрёстным огнём с флангов. Позади пехоты, на пологом холме, Дронов расставил артиллерию. Четыре батареи — двадцать четыре ствола, — нацеленные на частокол. Каждое орудие было уже заряжено, и канониры ждали только команды. Рядом с пушками стояли телеги с ядрами, картечью и зажигательными снарядами. Отдельно, на левом краю батареи, темнели пусковые установки для ракет — «гром-телеги», самое страшное оружие девятиэтажников.

На правом фланге, охватывая городок с востока, расположилась конница. Новороссийские гусары в ромейских доспехах, сверкавших на солнце, сидели на высоких конях. Артём, командовавший ими, выстроил своих людей в две линии. За ними, чуть поодаль, гарцевали печенеги Нурлана — три сотни всадников на злых и противных степных лошадках. Они должны были преследовать бегущих, если таковые найдутся.

Между полками, связывая их в единую цепь, стояли отдельные роты — ополченцы из бывших рыбаков и освобождённых рабов. Они не были так хорошо обучены, как «Волчий» или «Новороссийский», но оружие держали крепко и выглядели не менее сурово. У каждого на поясе висел тесак, за спиной — арбалет или лук. Они перекрывали промежутки между основными силами, чтобы ни одна мышь не проскочила.

А за спинами войск, на дальних холмах, уже разбивали лагерь обозники. Там дымили походные кухни, ржали кони, и повара разводили огонь под котлами. Генерал явно планировал осаду.

Миссия же водной группы заключалась в том, чтобы не дать гарнизону уйти по реке. Поэтому, едва основные силы обложили городок с суши, Бородин скомандовал разворот. Сигнальщик, молодой парень из бывших рыбаков, вскинул два флажка — красный и жёлтый — и принялся работать руками, отмахивая короткие, резкие знаки. Нуждаясь в координации, девятиэтажники внедряли систему связи, что действовала до появления радиосвязи. Семафорная азбука была проста и надёжна: флажки вверх — «внимание», флажки в стороны — «стоп», флажки вперёд — «вперёд». Парень работал споро, без ошибок, и остальные канонерки, прочитав приказ, начали разворот.

Гребцы вновь ударили по вёслам, но теперь уже к другому берегу — пологому, открытому, идеально подходившему для того, чтобы выстроить пушки и рассредоточить солдат. Плоскодонки, неуклюже переваливаясь, ткнулись носами в песок. Заскрипели сходни, застучали лафеты. Три шестидесятимиллиметровые пушки, что были на канонерках, покатили по песку, разворачиваясь стволами к реке. Расчёты работали быстро, без суеты — сказывалась практика.

Через четверть часа позиция была готова. Пушки смотрели на воду, перекрывая фарватер. Стрелки с мушкетами и арбалетами залегли вдоль берега. Сергей, стоя на пригорке, окинул взглядом реку. Теперь, если римляне попытаются уйти водой — на плотах, лодках или вплавь, — их встретит картечь. Он достал рацию:

— «Степь», я «Волк». Река перекрыта. Можете начинать.

Рявкнули пушки. Три ствола, одна за другой, с интервалом в несколько секунд. Ядра с воем ушли в частокол. Сергей, стоя на пригорке, смотрел в бинокль и видел всё так, словно сам был там, настолько хорошим было увеличение. В стене, чуть левее главных ворот, образовалась рваная брешь.

Прошло ещё несколько минут. А потом из строя, медленно, шагом, выехал всадник.

Сергей узнал его сразу. Рогволд, один из «волков» Бабки, варяжский наёмник, прибившийся к Новороссийску ещё в первый год. Здоровенный мужик с бычьей шеей и ручищами, способными переломить весло. Он сидел на гнедом коне, и сам выглядел так, что никаких дополнительных атрибутов для устрашения не требовалось. Но сейчас он ехал не воевать, а говорить. В правой руке Рогволд держал длинное копьё с привязанным к нему белым полотнищем — куском чистой льняной ткани. Копьё он поднял высоко, чтобы видно было издалека. Левую руку держал на виду, пустую, без оружия. Меч и топор остались на поясе, но ножны были перевязаны — знак мирных намерений, понятный любому.

Конь шёл ровно, неспешно, и сам Рогволд выглядел спокойным, почти ленивым. Он не кричал, не размахивал флагом. Просто ехал. Его кольчуга блестела на солнце, а на плечах, поверх доспеха, еще она деталь образа — алый плащ. На голове — шлем без бармицы, чтобы лицо было открыто.

Он остановил коня в полусотне шагов от ворот и что-то крикнул. Слов Сергей не слышал, далековато, но в бинокль хорошо видел лицо переговорщика.

По идее, сейчас из ворот должен был выехать переговорщик от римлян. Сергей ждал, не отрывая бинокля от глаз. Время шло. Рогволд сидел на коне неподвижно, как изваяние, только конь переступал с ноги на ногу да всхрапывал. Прошла минута, другая, третья. За частоколом — тишина. Потом, когда Рогволду явно надоело ждать, из-за стены вылетела стрела. Она описала высокую дугу и с глухим стуком воткнулась в землю перед самым копытом его коня.

Ответ был ясен. Переговоров не будет.

Рогволд посмотрел на стрелу, потом на частокол, и так же неторопливо, не прибавляя шага, двинулся обратно к своим.

А за его спиной уже начиналось шевеление. Двое потайных ворот одновременно распахнулись, и на поле, прямо перед частоколом, начали выстраиваться римляне.

Их было много. Очень много. Сергей, глядя в бинокль, насчитал не меньше тысячи, прежде чем сбился. Тяжёлая пехота — скутаты. Они выходили из ворот организованно, когорта за когортой, и каждая занимала отведённое ей место в общем строю. Центурионы выкрикивали команды, и шеренги выравнивались с точностью, которая была визитной карточкой римской армии.

Доспехи — кольчуги до колен, усиленные пластинами на плечах и груди. Шлемы — с наносниками и нащёчниками, закрывавшими лица почти полностью. Щиты — большие, овальные скутумы, выкрашенные в красный и золотой, с гербом империи. У каждого легионера — два пилума, тяжёлых метательных копья, и короткий меч на поясе.

Первая линия выставила пилумы вперёд. Вторая, стоя, положила копья на плечи передних. Третья, запасная, держала строй чуть поодаль. Когорты выстроились в шахматном порядке, оставляя промежутки для конницы. И конница уже выезжала, занимая место на правом фланге.

Но самое главное Сергей заметил не сразу. Щиты. У передней линии были какие-то странные щиты — не обычные овальные скутумы, а гораздо более широкие и почти в человеческий рост. Они были настолько массивны, что каждый такой щит держали по нескольку легионеров. Внешне они казались очень прочными — не просто дерево, обтянутое кожей, а что-то более серьёзное. Может, усиленные железными полосами, может, склеенные из нескольких слоёв. Сергей подкрутил резкость бинокля и присмотрелся. Да, точно. Эти щиты были сделаны специально. Очередное ноу-хау римлян в борьбе против пушек и пищалей.

Он прикинул. Ядро, особенно из стомиллиметровки, пробьёт такой щит наверняка. Но вот картечь — уже под вопросом. Картечь ударит веером, рассеется, и большая часть заряда уйдёт в эти широкие, почти сомкнутые щиты. А за ними — живые люди, которые переживут залп и пойдут дальше. Да и с ядром не всё однозначно: если попадёт под углом, может срикошетить.

— Умные, сволочи, — пробормотал Сергей, не отрываясь от бинокля.

Над строем поднялся штандарт — золотой орёл на алом поле, символ легиона. Рядом с ним, на высоком древке, развевался пурпурный флаг стратига. Сам стратиг — офицер в алом плюмаже — выехал перед строем на вороном коне и что-то крикнул, подняв меч. Строй ответил единым, утробным рёвом, отдачу от которого Сергей услышал даже здесь, на другом берегу.

И тут со стороны девятиэтажников выехал еще один человек, это был первый мечник. Сергей давно его уже не видел и вообще забыл про него. Когда отказались от планов договориться с василевсом, протоспафарий как-то сместился из фокуса, а теперь вот — получите-распишитесь.

Одет он был по последней моде. Длинная кольчуга мелкого плетения с серебряными заклёпками по вороту, поверх которой сиял начищенный пластинчатый нагрудник с выгравированным крестом. Плащ — пурпурный, императорский, тот что был знаком высочайшего положения. На голове — шлем с высоким гребнем. На поясе — прямой римский меч. Конь под ним был из новороссийской конюшни — гнедой, высокий, с наборной сбруей.

Он ехал шагом, прямой, как палка, и держал в руке копьё с белым полотнищем — точно такое же, как у Рогволда. Видимо, надеялся, что римляне узнают своего.

Сергей смотрел в бинокль, как открывается его рот, как он что-то кричит, но слов было не разобрать. Римский строй молчал. Феофилакт подъехал ближе, почти вплотную к шеренгам, туда, где над строем колыхался штандарт с золотым орлом. Он снова что-то крикнул, подняв руку в приветственном жесте. И в этот момент из-за щитов вылетели стрелы.

Десяток, не меньше. Они взмыли в воздух и с шипяще-хрюкающим стуком вонзились в грудь, в плечи, в шею. Феофилакт дёрнулся, выронил копьё, схватился за грудь. Его конь всхрапнул, попятился, и протоспафарий, зацепившись ногой за стремя, рухнул на землю. Конь поскакал прочь, волоча тело за собой, пока оно не отцепилось.

И тут грохнули пушки.

Двадцать четыре ствола ударили почти одновременно. Четыре стомиллиметровки, установленные на холме, изрыгнули столбы белого дыма, и тяжёлые чугунные ядра с низким, утробным воем понеслись к римскому строю. Двадцать шестидесяток, стоявших чуть ближе, добавили свои снаряды — помельче, но не менее смертоносные. Сергей, не отрывая бинокля от глаз, видел, как ядра несутся к цели. Тяжёлые летели медленнее, и их можно было проследить взглядом — четыре чёрные точки, оставлявшие за собой едва заметный дымный след, прочертили небо и врезались в гущу римских шеренг. Лёгкие, напротив, свистели, как рассерженные шмели, и ударили чуть раньше.

Первое стомиллиметровое ядро попало точно в центр когорты. Оно ударило в один из тех широких, усиленных щитов, что держали трое легионеров. Щит выдержал ровно мгновение — дерево лопнуло, железные полосы разлетелись, и ядро, почти не замедлившись, пробило навылет и пошло дальше, круша всё на своём пути. За ним следом ударили остальные. Одно ядро попало в штандарт, перебив древко, и золотой орёл рухнул в пыль. Другое разворотило строй конницы, убив коня и выбив из седла всадника. Тяжёлые орудия делали своё дело, и там, где они били, широкие щиты не спасали.

А вот с шестидесятками было уже иначе. Их ядра, поменьше, но более многочисленные, накрыли первую линию. Несколько снарядов ударили в широкие щиты — и даже пробивая, сильно теряли убойную силу. Первая линия заколебалась, но не рухнула. Кое-где легионеры падали от сотрясения, но основная масса осталась стоять, и строй, хоть и вздрогнул, сохранился.

Римляне не побежали. Сергей видел это в бинокль: бреши, пробитые ядрами, затягивались, как раны на теле зверя. Центурионы, сверкая гребнями шлемов, метались вдоль строя, выкрикивая команды. Задние шеренги подтягивались вперёд, заполняя пустоты. Широкие щиты смыкались, образуя почти сплошную стену. Пилумы опускались, вырастая над ней частоколом. И над всем этим, перекрывая стоны раненых, зазвучали букцины. Низкий, вибрирующий рёв бронзовых труб разнёсся над полем. Ему ответили барабаны. Они били мерно, тяжело, задавая ритм. Бум. Бум. Бум. И под этот ритм римский строй начал движение.

Первая линия сделала шаг. За ней, как единый организм, вторая. Третья, резервная, осталась на месте, но щиты её уже были подняты. Когорты, выстроенные в шахматном порядке, двинулись вперёд, сохраняя промежутки. Они не просто шли, они топали в такт барабанам. Сергей понимал что не может этого чувствовать, но ему казалось что земля гудит под тысячами сапог.

На правом фланге, чуть выдвинувшись вперёд, нервничала конница. Римские кавалеристы сдерживали коней, которые всхрапывали, косились на пороховой дым и рвались вперёд. Кони чуяли кровь и грохот, нетерпеливо отплясывая на месте. Всадники, закованные в чешуйчатые доспехи, натягивали поводья, успокаивая их. Офицер в алом плюмаже проскакал вдоль строя, что-то выкрикивая и указывая мечом на позиции девятиэтажников. Он явно оценивал дистанцию, прикидывал, куда ударить. Конница ждала сигнала.

Сергей смотрел на эту картину и чувствовал, как нарастает тревога. Римляне готовились к атаке, и судя по всему, безумием она не была. Используя новую тактику, они явно надеялись победить.