Каре вышло за ворота и строилось в дыму. В десяти шагах уже ничего не было видно — только серое, колышущееся марево. Дышать было нечем. Тряпичная маска, которую Сергей натянул на лицо, почти не спасала. Гарь, смола, пороховой дым — всё смешалось в один удушливый коктейль.

Грохот стоял невыносимый. Пушки на стенах били, не переставая. В порту что-то взорвалось — глухо, утробно, и над дымом взметнулся столб оранжевого пламени. Над головой, с мерзким свистом, пролетели ещё два горшка с греческим огнём. Они рухнули где-то позади, и жар ударил в спину даже через кольчугу.

Рация ожила. Голос Артёма, перебиваемый помехами, прорвался сквозь треск и грохот:

— Баллисты… на четыре часа! Штурмуют… на три! Много, мать вашу, много!

Сергей прикинул направление. Четыре часа — это правее, к морю. Три — прямо по курсу. Он повернулся к каре, набрал воздуха — и зашёлся кашлем.

— Правее… держим! — прохрипел он, махнув рукой.

Барабан забил чаще. Каре двинулось через дым, как слепой зверь, выставив вперёд щиты. Воины кашляли, спотыкались, утирали слезящиеся глаза, но строй держали. Алебарды и пики по-прежнему торчали во все стороны. Сергей шёл в первом ряду, лёгкие горели, глаза щипало так, что хотелось зажмуриться и не открывать.

И вдруг — порыв ветра. Сильный, резкий, он ударил с моря и на несколько секунд разорвал дымовую завесу.

В сотне метров, прямо перед каре, строилась для штурма толпа. Первый ряд — конные рыцари, на огромных, облаченных в попоны конях. Их было не меньше сотни. За ними, в несколько шеренг, стояли пешие мечники — человек триста, а то и больше. Они как раз разворачивались для атаки, когда ветер сдёрнул завесу. И теперь они смотрели на каре.

А дальше, чуть правее, стояли баллисты. Три штуки. Расчёты уже заметили каре и начинали ворочать свои орудия, разворачивая их на новую цель.

— Бегом! — рявкнул Сергей, перекрывая грохот. — В мёртвую зону!

Барабан застрочил дробью, щиты качнулись, и каре побежало, спотыкаясь о кочки, теряя строй и снова смыкаясь.

Они успели. Баллисты ударили, когда каре уже проскочило опасную зону. Теперь баллисты не могли их достать. А вот пушки и пищали каре — вполне. Сергей поднял меч, и барабан смолк.

Сергей опустил меч.

— Расход!

Каре раскрылось, как диафрагма. Щиты разошлись, открывая коридоры для стрельбы. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов смотрели на баллисты в упор.

Грохнуло. Пушки ударили первыми, сметая расчёты баллист. Пищали добавили, и над площадкой, где только что стояли три катапульты, взметнулось облако дыма и пыли. Мушкетёры защёлкали следом, добивая тех, кто ещё шевелился.

Но тут оттуда, где строились конные, донёсся нарастающий гул. Рыцари срывались с места.

— Перезаряжай! — заорал Сергей.

Поздно. Не успеют. Тяжёлая конница уже шла в разгон, и до столкновения оставались секунды.

— Сомкнись!

Каре захлопнулось. Щиты встали стеной, пики опустились, алебарды упёрлись в землю. Первая шеренга присела, выставив древки под углом. Вторая нависла сверху, положив свои пики на плечи передних. Барабан молчал.

Удар.

Тонны железа, мяса и костей врезались в строй. Треск ломающихся пик, ржание коней, глухой стук щитов о щиты — всё смешалось в один оглушительный грохот. Первая линия щитоносцев устояла. Воины упёрлись ногами в землю, вжались плечами в щиты, и их отбросило на полшага — не больше. Кони, напоровшись на пики, рушились на землю, ломая ноги, подминая под себя всадников. Задние ряды рыцарей, не успев затормозить, врезались в передних, и началась свалка.

Вторая шеренга работала алебардами, тыча в шлемы, в плечи, в конские шеи. Сергей стоял в первом ряду, прижав щит к щиту соседа. Меч держал наготове, но пока не пускал в ход — каре держало удар и без него.

Рыцари пытались прорваться, давили конями, рубили мечами по щитам. Но строй не ломался. Пики и алебарды делали своё дело, и через минуту всё было кончено. Кони без всадников метались между телами, раненые пытались отползти. Атака захлебнулась. Сергей вытер пот со лба и поднял меч. Каре снова ощетинилось железом.

Пушкари, пищальники и мушкетёры перезарядились, пока каре держало удар, и теперь ждали команды. Сергей дождался доклада по цепочке — «Готовы!» — и скомандовал:

— Расход!

Каре вскрылось. Стволы орудий и ружей уставились в гущу приближающейся пехоты.

— Пли!

Залп. Три пушки, шесть пищалей и два десятка мушкетов ударили почти одновременно. Картечь и пули врезались в первые ряды, выкашивая их, как коса. Передние попадали — кто убит, кто ранен, кто просто от неожиданности. В толпе образовалась рваная дыра, десятков в пять, и по расчётам Сергея этого должно хватить чтобы остальные дрогнули и попятились.

Но эти не попятились. Перебивая все остальные звуки, воздух сотряс единый, утробный рёв: «Барра! Барра!» — и те, кто уцелел, рванули вперёд.

— Сомкнись! — рявкнул Сергей, поднимая щит.

Каре захлопнулось. Сергей стоял в центре первого ряда, сжимаясь плечами с соседями. Он знал, что командир не должен лезть вперёд — его место в центре, но в суматохе оказавшись впереди, уже не дергался.

Удар. Толпа мечников врезалась в щиты. Зазвенело железо, захрустело дерево. Передние ряды норманнов рубили мечами и топорами по щитам, пытаясь пробить брешь. Щитоносцы упирались, держали строй. Но каре начало отступать — медленно, шаг за шагом, под напором куда большей массы тел.

Стрелки, оказавшись зажатыми внутри, не могли стрелять — щиты были сомкнуты наглухо. Тогда те, что полегче, полезли друг другу на плечи, образуя живую пирамиду. И оттуда, с высоты, над головами первой шеренги, они открыли огонь.

Сергей краем глаза заметил движение слева. Рыцари пришли в себя, успокоили коней, и перестроившись, разгонялись, целясь во фланг.

— Левый фланг! — заорал Сергей, с трудом удерживая щит. — Лево! Расход!

Щиты разошлись узким горлышком, потому что мечники обходили каре уже и по флангам, давя со всех сторон. Пищали не били — только что отстрелялись поверх голов и теперь лихорадочно перезаряжались. Ударили только пушки. Картечь хлестнула по рядам конных, срубая первых. Тут же подключились успевшие перезарядиться мушкетёры, и ещё несколько всадников вылетели из сёдел. Но кони неслись вперёд. Даже грохот их не смутил — наверное, потому что грохотало везде, и им было уже до лампочки, куда бежать.

Строй сомкнулся без команды, за секунду до удара.

Самые мощные мужики стояли на центре. На фланге же народ был постройнее, и фланг не выдержал. Рыцари влетели в каре, разрывая строй. Несколько коней прорвались внутрь, топча людей, и их всадники — гремя железом, принялись рубить направо и налево своими длинными мечами.

Сергей видел это краем глаза, но не мог отвлечься — его ряд держал фронт. А там, в глубине каре, уже работали алебардисты. Били по ногам коней, по спинам всадников, по шлемам. Кто-то из щитоносцев, развернувшись, ударил щитом в круп лошади, да так лихо, что сбил с ног. Другой, оставшись без оружия, вцепился в рыцаря и стащил его с седла голыми руками. Третий просто бросился под копыта, прикрывая собой пушкаря.

Те, кто прорвался, были обречены. Их закололи пиками, зарубили алебардами, добили мечами. Всё это заняло меньше минуты. И как только последний всадник рухнул на землю, каре сомкнулось снова — без команды, само, как затягивается рана.

Сергей мельком огляделся. Внутри строя, на утоптанной земле, лежали вперемешку люди и лошади. Своих он насчитал пять человек. Все щитоносцы, до последнего державшие фланг. Они даже упали внутрь, как и полагается, лицом к врагу.

Каре устояло.

И мало того, что когда перезарядившиеся пищальщики дали залп поверх голов, двинулось вперёд, наседая на норманнов, не давая им развернуться для новой атаки. Барабан бил не умолкая, и Сергей уже настолько привык к нему, что не замечал.

И вдруг, ни с того ни с сего, в памяти всплыла одна история которую он вычитал будучи еще школьником. Был такой поляк, то ли Шишка, то ли Пшишка, он уже не помнил. Знал только что тот командовал войском и так болел за своих, что перед смертью сказал: когда меня убьют, сдерите с меня кожу и натяните на барабан. Хочу всегда быть со своими бойцами. Пусть мой голос ведёт их в бой.

Сергей тогда, пацаном, не поверил. Думал — байка. Красивая легенда, каких много. Но сейчас, шагая под этот бешеный ритм, глядя на спины тех, кто стоял рядом, он вдруг подумал что наверное не такая уж и неправда.

Надо будет у Анны спросить, но потом.

— Расход! — рявкнул он, услышав голоса пушкарей, сообщающие о готовности.

Строй разошёлся ровно настолько, сколько нужно для выстрела. Грохнуло. Пушки, пищали, мушкеты — всё слилось в один раскатистый удар. Дым накрыл каре с головой, и сразу же, перекрывая звон в ушах, Сергей рявкнул:

— Щиты!

Каре захлопнулось. Норманны опешили — он видел это по их лицам, по тому, как передние замешкались, налетая на спины тех, кто ещё стоял. Но присутствия духа они не теряли. Уже через секунду снова ломились на щиты, рубили мечами, били топорами, орали и плевались сквозь забрала. Кто-то из щитоносцев упал на колено, но его тут же подхватили под руки, втащили внутрь строя. На его место встал другой.

И тут, откуда-то сбоку, заорали.

Сергей покосился, давясь дымом. Справа, шагах в семидесяти, бежали мечники. Ещё одна сотня, не меньше. Они вынырнули из-за дымовой завесы и, размахивая клинками, неслись на каре. А слева, в сером мареве, снова разгонялась конница. Копыта глухо били в землю, и тяжёлые кони, всхрапывая, набирали ход.

— Сука! — выругался Сергей. Каре и так держалось из последних сил, а тут эти. Он даже почувствовал, как холодок пробежал по спине. Холодок понимания, — сейчас решится всё.

Он перевёл взгляд на своих. Лица серые от сажи, глаза красные, но щиты сомкнуты. Стоят.

— Левый фланг! Конница! Правый — мечники! — заорал он, перекрывая грохот. — Всем держать строй! Держать, мать вашу!

Барабан не умолкал. И каре, побитое, но не сломленное, готовилось принять удар еще с двух сторон.

Говорят, чудес не бывает. Но когда внезапно подул ветер, Сергей понял: бывают. Ещё как бывают. Сильный, солёный, рванувший со стороны моря, он словно по заказу разорвал дымовую завесу. И в открывшемся просвете, в каких-то ста метрах от берега, он увидел флагман.

Корабль уже развернулся бортом. Весь — от медного носа до транцевой кормы, от ватерлинии до верхушек мачт — он был виден как на ладони. Шесть девятифунтовых бронзовых орудий левого борта смотрели прямо на берег. Сергей видел, как пушкари, крошечные фигурки на фоне огромного корпуса, замерли с фитилями в руках. Видел, как Бородин, стоя на мостике, поднял руку. Видел, как рука опустилась.

И флагман исчез в облаках дыма.

Шесть стволов левого борта ударили одновременно. Грохот был такой, что колыхнулась вода. Огненный веер картечи перепахал берег, как гигантский плуг. Там, где только что крича и размахивая мечами неслось подкрепление, встала стена огня, дыма и летящих во все стороны ошмётков. Людей просто смело, будто их и не было.

Конница, увидев, что стало с пехотой, резко отвернула в сторону. Но передние продолжали наседать. Дав слабину, они навалились с удвоенной силой, рубя по щитам, пытаясь прорваться.

Сергей знал норматив перезарядки бортовых пушек. Он считал про себя — раз, два, три, — и, выждав ровно столько, сколько требовалось, отдал приказ:

— Отход! Бегом!

Каре рвануло назад. Не рассыпаясь, не ломая строй — просто развернулось и понеслось к стене. Норманны замешкались на мгновение — слишком неожиданным был этот рывок. И этого мгновения хватило. Дистанция разорвалась — не на много, на каких-то тридцать шагов. Но для пушкарей на флагмане больше и не требовалось.

Борт корабля вновь окутался дымом шести одновременно ударивших стволов.

Грохот. Свист картечи. И там, где только что бежали норманны, встала стена огня, дыма и кровавых брызг. Передние ряды просто исчезли — их срезало под корень, разорвало на куски. Задние, те, кто уцелел, шарахнулись в стороны. А каре уже втягивалось в ворота.

Сергей вбежал под арку последним. Он обернулся, глядя на усеянный телами берег, на горящие корабли, на отступающих в дыму врагов. И выдохнул, радуясь что все получилось. Да в натяжечку, да, как всегда на тоненького, если бы не ветер, если бы не Бородин, лежать бы ему сейчас на задымленном поле, вповалку с теми, кого они только что перемололи. Повезло. Просто повезло.

Кто-то сунул ему кружку. Он опрокинул в себя воду, даже не глотая, — просто вылил в горло, чувствуя, как холодная струя прокатывается по пищеводу. Кружка опустела. Он вернул её, и огляделся.

Вокруг суетились. Раненых оттаскивали к стене, укладывали прямо на землю, на расстеленные плащи. Андрей-медик, перемазанный кровью, склонился над щитоносцем, которому рассекло плечо, и быстро, без лишних слов, накладывал шов. Рядом перевязывали другого — тому пробили бедро, и он, сцепив зубы, смотрел в небо, пока его товарищ затягивал бинт.

Победа, да. Маленький фрагмент сражения остался позади, но штурм продолжался. Грохотали пушки, горел огонь, и ветер, так удачно дунувший минуту назад, снова переменился. Дым опять пополз на посад, застилая глаза, забивая горло. Сергей зашагал в подъему наверх, привычным жестом потянулся к рации на плече, и выругался сквозь зубы. Рация была разбита. Он даже не заметил, когда. И без того средств связи в обрез, а теперь их стало ещё меньше.

Поднявшись на крышу он первым делом глянул на степь.

Дым мешал, но в просветах, когда ветер на секунду разрывал пелену, картина открывалась одна и та же. Всё пространство перед восточной стеной было усеяно телами. Люди, лошади, обломки копий, рваные знамёна — всё смешалось в один сплошной ковёр. Сколько их — он не знал. Тысяча, две. Много. Невероятно много.

Но нападающих это не останавливало. Потеряв передние сотни, они разворачивались, сбивались в новые кучи и снова бросались на стены. С каждым разом они подходили всё ближе, и каждый раз их встречал огонь.

Пушки на стенах ревели не переставая. Картечь выкашивала целые ряды, и там, где только что неслись всадники, оставались лишь груды тел. Башни и доты плевались огнём и дымом: пищали и мушкеты били с верхних площадок, лучники — с нижних, и ни одна стрела, ни одна пуля не пропадали даром.

Скорее всего, никакой координации с норманнами у кочевников не было. Они ориентировались на дым — горит, значит, дело идёт. Пожары в порту, горящие корабли, чёрные столбы над посадом — всё это говорило им: крепость гибнет, надо только нажать. И они жали. Снова и снова, без оглядки на потери. Самоубийственная тактика, но в их положении она была единственно возможной. Они не умели отступать — только накатывать, как волны на скалы.

Досмотрев до момента, когда очередная волна напоролась на пушки и, огрызаясь, отвернула, Сергей перешёл к противоположному парапету.

Зрелище здесь было плачевное. Весь порт, от западного склона до дальнего мыса, был охвачен огнём. Горело всё, что могло гореть: остовы дромонов и драккаров, вытащенные на песок галеры норманнов, дощатые причалы и дебаркадеры, пакгаузы у воды. Даже вода в бухте, казалось, горела — радужные пятна горящей смолы плавали на поверхности, шипя и пуская чёрный дым.

Рыбацкий посёлок, прилепившийся к западному склону, пылал, во все стороны расплескиваясь пламенем. Дома и сараи, крытые камышом, вспыхивали один за другим, как спички. Гостевой дом, с которого начался пожар, уже рухнул, и на его месте чернела груда обугленных брёвен. Казармы у восточного склона ещё держались, но крыша на них прогорела, и огонь лизал стены изнутри.

Только бетонные форты стояли нетронутыми, равнодушно взирая на пожар амбразурами, и пламя, подступавшее к их подножиям, бессильно точило камень. Всё, что могло сгореть, сгорело. Всё, что не могло, — стояло.

Сергей насчитал полтора десятка кораблей, уцелевших после пожара. Они отошли мористее, туда, где огонь не мог перекинуться, и теперь покачивались на якорях в облаке дыма. Флагман, закончив с конницей на берегу, подтянулся ближе к дебаркадерам и методично, без спешки, расстреливал норманнов, что ещё отбивались возле своих галер. Одиночные выстрелы — редкие, прицельные, — добивали тех, кто пытался спустить на воду уцелевшие шлюпки или просто бежал по песку.

Сергей опустил бинокль и долго смотрел на пожар. Он понимал: они практически победили. Норманны разбиты, кочевники отброшены, стены держатся. Но, глядя на полыхающий порт, на остовы кораблей, что ещё утром были их флотом, на рыбацкий посёлок, от которого остались одни головешки, он подумал: победа эта — Пиррова. Они выстояли, но заплатили за это огромную цену.