Анна вошла в блок; шаг замедлился сам собой. В отсеке было тихо, у стола сидела Лиора, её локти упирались в край. Когда Анна подошла, та подняла голову и кивнула – чуть настороженно, будто к ней пришли проверять, а не просто поговорить.

– Как они? – спросила Анна вполголоса, взгляд её сразу скользнул к ряду кроваток.

Лиора чуть дёрнула плечом.

– Все по-разному. Мара меньше всех спит и плачет редко, но громко, резко.

Анна склонилась к прозрачной капсуле. Девочка лежала под белым одеяльцем, подбородок слегка выдвинут вперёд, губы поджаты. Даже во сне выражение лица было напряжённым, как будто внутри уже шла работа.

– Элиса, – продолжила Лиора, – любопытная очень, тянется руками, хватает всё, что ближе.

Анна посмотрела на соседнюю кроватку. Девочка сопела, но на щеке ещё виднелась тонкая влажная полоска, пальцы подрагивали и теребили уголок пелёнки.

– А Ева? – спросила Анна тише.

Лиора задержала взгляд и на мгновение замолчала.

– Она спит дольше всех. Может пролежать спокойно почти целый цикл. Когда просыпается, не кричит сразу, а наблюдает, выжидает.

Анна подошла ближе и замерла: девочка лежала ровно, грудь едва заметно поднималась. Вдруг маленькая ладонь разжалась и словно потянулась в сторону света, как росток.

– Удивительная, – шепнула Анна и медленно провела пальцем по краю капсулы.

– А мальчик? – добавила она спустя секунду, и в её голосе прозвучала осторожность.

– Двести двадцать второй, – без выражения произнесла Лиора. – Постоянно плачет. Сегодня замолчал только тогда, когда положил ладонь к панели. Совпало с моим движением.

Анна посмотрела на дальний ряд. Там, в капсуле, мальчик дёрнул кулачком и, словно почувствовав её взгляд, шевельнулся, открыл глаза и уставился прямо на неё.

– Смотрит, – сказала она тихо, больше себе, чем Лиоре.

Лиора кивнула, но ничего не добавила. В её лице не было ни удивления, ни эмоции, только сухая фиксация факта.

Анна протянула ладони, и Лиора не возразила. Осторожно подняв младенца, Анна ощутила, как хрупко и в то же время крепко бьётся сердце под тонкой кожей. Ева шевельнула губами и, не издав ни звука, уткнулась щекой в её грудь.

Анна отошла к дальнему углу, присела на лавку и прижала ребёнка к себе. Тепло маленького тела проникало сквозь ткань, и это чувство казалось слишком сильным для металлического мира Корабля. Анна запела едва слышно, чтобы никто не уловил, – простую, древнюю колыбельную без слов, скорее напев. Девочка дёрнула ручкой, но не проснулась, её дыхание стало глубже, спокойнее.

Из другого ряда донёсся звук – резкий крик, пронзительный, требовательный. Это был двести двадцать второй. Его лицо сморщилось, крошечные кулачки взметнулись в воздух. Голос звучал так громко, что перекрыл все приборы.

Анна на секунду остановила напев. Но Ева, прижавшись к ней, даже не вздрогнула, словно её защищала тишина. И Анна снова продолжила петь, а в соседнем ряду крик мальчика то спадал, то усиливался, как странный аккомпанемент её тихой колыбельной.