В субботу двадцать третьего апреля я после полудня вышел из лавки Сапожникова — заказывал у него партию мешковой ткани в дополнение к паводочному запасу. Сапожников взялся прислать к концу мая, цена та же, что в марте, без надбавки: он у меня в этом году расположен делать любые заказы по той же цене, потому что я с него не торгуюсь — а это для него редкость и потому ценность.

На улице — апрель окончательно весенний. Грачи у тополя за собором кричали так, как они кричат, когда у них уже подросли птенцы и нужно за них переживать. Лужи ещё стояли, но не от снега, а от утреннего дождя, и подсохли наверху, пройти можно было по гребню сухой грязи.

Я шёл к управе пешком — Соборная, как и все апрельские улицы города в этом году, прошла между двумя весенними состояниями: ещё не окончательно сухая, но уже и не зимняя.

Возле собора я увидел Варвару.

Она шла навстречу, в направлении Гостиного ряда. С ней — её старая няня Прасковья Игнатьевна, маленькая старушка в чёрном платке. Прасковья Игнатьевна, как мне Сычёв рассказывал в декабре, при Варваре с её детства — после смерти Варвариного мужа в восьмидесятом году осталась как компаньонка-обстоятельство, потому что незамужней или вдовствующей даме в Бережанске одной по улицам ходить не вполне принято.

Варвара была в простом тёмно-сером весеннем платье — после Пасхи она строгий чёрный сняла, перешла в серое и тёмно-синее. Светло-серая накидка, скромная шляпка с одной лентой.

Она меня заметила за пять-шесть саженей. Я её — примерно одновременно. Между этим взглядом и шагом до встречи у нас было секунды три. Достаточно, чтобы оба внутренне определили: расходимся короткими кивками или останавливаемся на разговор.

Мы оба выбрали остановиться.

Прасковья Игнатьевна сделала полшага в сторону, уступая разговору пространство. Это её старушечий деликатный навык — она при Варваре с детства, понимает порядок.

— Варвара Алексеевна. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Павел Андреевич.

Голос у неё был деловой, без интонации просьбы. Никакой улыбки, кроме маленькой, на полсекунды, в самом начале встречи, и потом — ровный профессиональный тон, по которому я её помнил.

— Как Ваша фабрика?

— В порядке, благодарю. Зимой простой был три недели в феврале — мороз, не пускали станки, ждали оттепели. С марта работаем без перерыва. Заказы на лето уже расписаны до июля.

— Это хорошо. У меня тоже расписано до июля — но в смысле паводка и стройки печи, не заказов.

— Я слышала про паводок. Мне сестра рассказывала — она у Заречной живёт, в этот год спокойно прошло. В прошлом году у неё дома мешки складывали в сенях.

— Это, Варвара Алексеевна, и был основной критерий: чтобы у людей в сенях мешки в этом году не складывали.

Короткая пауза. Варвара смотрела прямо, без извинения. У неё, по моим декабрьским наблюдениям, ровно три секунды длится такая пауза перед содержательным ответом, я это уже распознавал.

— У вас, Павел Андреевич, в этом году с Бережанском — что-то изменилось.

— Что именно?

— Я не могу точно сказать. Но в декабре, когда я вас видела у крыльца суда, у вас было лицо человека, который ещё держится напряжённо. Сейчас — другое. Спокойнее. Это не отсутствие напряжения — это, наверное, привычка к нему.

— Это, может быть, точно сказано.

В этом обмене была её типичная вещь. Она замечает то, что другие не замечают, и формулирует одной фразой. Я думаю, это от её работы за прилавком фабрики и от её бухгалтерских книг — точные наблюдения за людьми по экономии слов. Когда в её мире семьдесят пять копеек на тысячу чисто, а семьдесят семь — это уже расход, у неё внутри вырабатывается привычка к точности на всех уровнях, не только в деньгах.

Я подумал короткое, потом проговорил.

— У меня к Вам, Варвара Алексеевна, такое предложение. Декабрьский разговор — он за зимой как-то отложился. У меня. У Вас, может быть, тоже.

— Может быть, да. И что?

— Если бы Вы согласились, я бы зашёл к Вам в гости. Не на чай. По делу. Хотел бы Вам представить одну работу, по которой мне нужен Ваш совет.

Три секунды паузы.

— По какой работе?

— У меня в думском комитете лежит проект устройства фабричной школы для детей рабочих — на двадцать-тридцать учеников. Бежевая идея пока, не доведена. Я думал, что Вы как хозяйка фабрики на двести рабочих можете сказать, что бы там работало, а что — нет. Без Вашего совета этот проект не закрою.

Варвара смотрела на меня ещё секунду. Потом — короткое:

— Зайдите.

— Когда удобно?

— Понедельник двадцать пятое апреля, после трёх часов пополудни. Я в доме. Прасковья Игнатьевна проводит вас по карте, если запутаетесь — Торговая четырнадцать.

— Я найду.

— Тогда до понедельника, Павел Андреевич.

— До понедельника, Варвара Алексеевна.

Кивок. Улыбки нет. Прасковья Игнатьевна присоединилась к Варваре, они пошли дальше — в сторону Гостиного ряда, по своим делам.

Я пошёл к управе.

По дороге у меня в голове шла одна короткая внутренняя точка, которую я для себя сформулировал отчётливо. Я к ней пошёл с проектом школы. Это не уловка — это правда: фабричная школа в думе лежит, мне нужен её совет. Но если бы такой работы не было, я бы её придумал ещё неделю назад. Это, конечно, понимаем мы оба — она и я. Это не делает разговор фальшивым: оба понимают, что зацепка деловая, и оба её признают деловой. Декабрьский разговор о чае «после войны» был возможен в декабре. Сейчас, в апреле второго года, у нас обоих другая жизнь — у меня большая управа, у неё работающая фабрика. Войти в эту другую жизнь через чай — было бы ошибкой эпохи. Войти через школу — естественно.

Я шёл по Соборной, и мне это решение казалось правильным.

В понедельник утром я попросил Сычёва принести мне проект устройства фабричной школы из думского архива. Сычёв сходил, нашёл за десять минут — папка тонкая, полтора листа, без подписи. Проект внесён в комитет ещё в феврале по инициативе Краснова, обсуждался один раз и в следующую повестку не вошёл, потому что Краснов сам не двигал, а у меня в феврале были другие заботы.

Я провёл час до обеда, делая краткую выжимку на одной странице. По принципу одной страницы, как для всего: что предлагается, какие учителя, какие предметы, какие расходы, кто возможные финансёры. Этим принципом я пользуюсь теперь ко всему — паводочный лист, бюджетная сводка, проект школы. Сычёв давно понял эту логику и в каждом служебном документе, который он мне передаёт на согласование, теперь сам готовит однострочную сводку сверху.

— Фёдор Игнатьич. Я сегодня к трём пополудни иду на Торговую к Варваре Алексеевне Рязанцевой. По проекту фабричной школы.

— Хорошо. Вернётесь — нужно будет обновить смету.

— Если она согласится поучаствовать, проект сдвинется к маю. Если откажет — отложим до осени.

Сычёв принял к сведению без особенного выражения. Он за полтора года знакомства со мной научился не реагировать на сложные служебные ходы — он их просто принимает к сведению и работает дальше. У него есть редкая чиновничья дисциплина: не задавать вопросы, на которые ответы нужны не ему, а только самому себе.

В два часа пришёл Прохор за поручениями. Шапка под мышкой, лицо весеннее, нос чуть розовый — он каждый день два раза на пристани измеряет уровень воды, который сейчас уже падает спокойно по два-три вершка в неделю.

— Прохор. Ты у Сапожникова в субботу был, когда я мешковую ткань заказывал. Ты на Соборной встречал Варвару Алексеевну Рязанцеву?

Прохор немного смутился, потом приобрёл серьёзный вид.

— Барин. Я их встречал, шла она с Прасковьей Игнатьевной. Я им поклонился, как мне Сычёв учил в декабре — голову вниз, плечи ровно, без нагибания. Прасковья Игнатьевна меня узнала сразу, спросила про здоровье Аграфены Тихоновны. Я ответил, что у нас всё хорошо. Барыня Варвара Алексеевна на меня смотрела внимательно. Потом спросила: «Прохор, ты у Стрешневых дворником с какого года?» Я сказал — с восьмидесятого, сменил у них старого Кузьму, царство ему небесное.

— И?

— Она кивнула и пошла дальше. Барин, по-моему, я прошёл проверку. Я в этом не уверен, но мне так показалось.

Я не выдержал — улыбнулся в бороду.

— Прохор. Ты у меня единственный человек, который может сказать «я прошёл проверку» про разговор с барыней, который длился двадцать секунд. И при этом — может быть, ты прав.

— А, барин, какая у нас тут проверка? Я ж и не знаю даже. Барыня Варвара Алексеевна — она у нас хорошо известная, по делу мужнего наследства, ну и по Стрешневскому суду в декабре. Я у неё на крыльце суда стоял в декабре, когда вас Михаил Петрович из Казани отвозил к санам. Тогда я её только издалека видел. Сегодня — близко. Прасковья Игнатьевна меня спрашивала — спокойно, по-доброму, как тётушка спрашивает у племянника.

— Прасковья Игнатьевна — старая Кузьмина знакомая, кстати.

— Да, барин, я понял. Они в одно время в Бережанске жили, у Кузьмы дочь у Прасковьи Игнатьевны в няньках состояла когда-то, это давняя история. Я Кузьму застал перед его смертью только два месяца, он мне всё это и рассказал в первую неделю.

— Ну, значит, ты у Прасковьи Игнатьевны в книжке записан как наследник Кузьмы.

— Барин, я бы не возражал. У этой книжки полезная сторона.

Прохор принял от меня мелкие поручения и ушёл. Я остался один.

В половине третьего я взял свою однолистную выжимку, надел весеннее пальто (в третий за зиму день — оттепельное, без шубы, без тяжёлой шинели, пальто из светло-серого сукна, которое Глафира на прошлой неделе достала из шкафа и вычистила), вышел из управы. Торговая в десяти минутах от Соборной, дошёл пешком.

Дом Варвары Алексеевны на Торговой, четырнадцать — каменный, двухэтажный, аккуратный, с резными ставнями и невысоким чугунным забором. Сад в апреле был ещё голый, без листьев, но деревья — старые, ухоженные, видно, что за ними кто-то годами следит. Сирень у крыльца в эту весну уже набирала бутоны.

Прасковья Игнатьевна открыла калитку.

— Заходите, Павел Андреевич. Барыня в малой гостиной на втором этаже.

В передней было просто: маленькая скамья, вешалка для шуб, ковровая дорожка тёмная, без лишних украшений. На стене — две литографии в рамах (одна из Тверской губернии, видимо, привезена из Твери, где Варвара родилась; вторая — церковная, из тех, что покупают на ярмарках). Зеркало в углу — большое, с резьбой по краю, чёрного дерева.

Прасковья Игнатьевна повела наверх по лестнице. На втором этаже — короткий коридор с тремя дверями, она открыла среднюю.

Малая гостиная.

Небольшая комната, светлая, с двумя окнами на сад. Стены оклеены простыми обоями — бежевые с тонкой полоской. Мебель тёмная, ровная, без вычурностей. У одного из окон — рабочий стол: на нём закрытая тетрадь (видимо, для фабричных расчётов), перо в подставке, чернильница, простая лампа с зелёным абажуром. У второго окна — два кресла у круглого стола под скатертью, чайный прибор уже накрыт, на троих — третья чашка для Прасковьи Игнатьевны: компаньонка остаётся в комнате как обстоятельство приличия для XIX века.

Варвара была в простом тёмно-сером платье, с серебряным узким крестом на тонкой цепочке на шее. Стояла у двери, встретила.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Прасковья Игнатьевна, чаю можно подавать.

Я сел в кресло у круглого стола. Прасковья Игнатьевна разлила чай, поставила на стол варенье — вишнёвое, домашнее, в белой фарфоровой розетке, — сухари с маком, дольки лимона на блюдце. Сама села с третьей чашкой через одно кресло от Варвары и отодвинулась от стола внутренним движением, обозначив, что её здесь нет в качестве участницы разговора, а только в качестве правила приличия.

— Варвара Алексеевна. Это краткая сводка по проекту фабричной школы.

Я положил на стол свою однолистную выжимку.

— Я Вам прочитать дам, чтобы Вы потом могли спрашивать по существу.

Варвара взяла лист. Стала читать.

Она читала медленно, два раза. Я заметил, что она читает не как человек, который ловит общую идею, а как бухгалтер: пробегает глазами по строкам, потом возвращается к графам с цифрами, вычисляет в голове, сходится ли. По её движению глаз было видно — она в каждой графе мысленно подставляла поправочные значения, проверяя, что я учёл и что упустил.

Через две минуты она положила лист на стол.

Три секунды молчания.

— Павел Андреевич. У Вас в смете двадцать рублей в месяц на учителя. Это мало.

— Сколько надо?

— Тридцать пять. За двадцать к Вам придёт человек, который преподавать в гимназии не годится по аттестату. Такой человек в школе для детей рабочих — это будет хуже, чем не было школы. Дети у меня на фабрике уже знают, как стоит ленивый мастер у станка. Если у школы будет ленивый учитель — они её перестанут принимать всерьёз через две недели, и Вам всё придётся переделывать.

— А за тридцать пять?

— За тридцать пять Вам пришлют бывшего семинариста или гимназиста с первой степени, который в провинции готов работать. Их в Казани и в Симбирске сейчас довольно — после прошлогоднего выпуска, плохой год был для столичных мест. Я Вам через свой казанский канал поищу, если Вы согласитесь на тридцать пять.

— Согласен.

— Дальше. Расходы на помещение у Вас не указаны вообще.

— Я предполагал, что это в общем здании школы — у нас приходской школы при соборе уже есть две классные комнаты, одну Краснов готов отдать.

— Краснов отдаёт по доброте. Это надо в смету записать. Не в нулях, а как «арендная плата ноль рублей по соглашению с настоятелем» — иначе через год при новом настоятеле может оказаться, что соглашение не действует. Бумагу подпишите сейчас.

— Согласен. Это формальная мелочь, но Вы правы. Без неё вылезет.

— Третье. Учебные пособия. Двенадцать рублей в год — мало для тридцати учеников. Считайте по карандашам, бумаге, букварям — двадцать пять. Я Вам половину дам, двенадцать с полтиной, на условии, что Вы половину учеников возьмёте с моей фабрики.

Я внутренне отметил: это первое деловое предложение Варвары в этом разговоре. И оно — типично варваринское: она не просто советует, а предлагает партнёрство на условиях, выгодных для её фабрики, но и для проекта.

— Сколько у Вас детей рабочих в фабричных бараках?

— Сорок пять, от пяти до двенадцати лет. Я могу для школы выделить пятнадцать — самых старших, самых годных к учёбе. Возьмёте?

— Возьму. Это хорошо для проекта.

— Тогда у нас почти получается смета. Учитель тридцать пять в месяц — я плачу половину, восемнадцать с полтиной. Помещение ноль с подписью настоятеля. Учебные пособия двадцать пять в год, я плачу половину. Дрова и керосин — это городская казна.

— Я подсчитаю. Похоже, итого Вы платите рублей двести в год.

— Двести семьдесят, если точно. Я готова на это, Павел Андреевич. На проект городской казённой школы я бы не пошла — это была бы чужая работа. А на проект, где половина моих учеников и где я плачу половину расходов, я иду как соучредитель. Это разные вещи.

— Разные, Варвара Алексеевна. Вы предложили лучше, чем я просил.

Варвара чуть улыбнулась. Той самой редкой улыбкой, которую я помнил по декабрю — немного, настоящая, не вызывающая никаких подозрений в кокетстве, потому что у неё кокетство в принципе отсутствует как способность.

— Я в Бережанске последние два года занимаюсь не благотворительностью, Павел Андреевич. Я занимаюсь трудовыми отношениями с моими рабочими. Школа — это часть трудовых отношений. Не благотворительность.

— Я понимаю.

Дальше беседа шла ещё минут десять — мы уточняли детали. Кто составит формальную бумагу для думы (Белкин, я предложил, она согласилась независимо: «он у нас обоих хорошо работает»), кто получит подпись от Краснова и в каком виде (Сычёв оформит за неделю), какой срок открытия (первое сентября восемьдесят второго, к осенней четверти).

К концу разговора Прасковья Игнатьевна налила мне вторую чашку чая.

В этот момент я заметил, что Варвара переменила позу. Сидела ровно, почти служебно, в первый час разговора. Сейчас — чуть откинулась в кресле, плечи мягче, рука с чашкой не такая напряжённая. Это, как я себе мысленно отметил, был её способ показать, что деловая часть разговора окончена. Если я хотел уйти — мог уйти на этом месте. Если бы я хотел остаться ещё на короткий человеческий разговор — она была не против.

Я остался.

Ещё пятнадцать минут говорили о малых вещах. О погоде. О апрельских грачах — Варвара тоже отметила, что в этом году они шумят больше прежнего, у неё в саду на старом тополе три гнезда. О новостях города — она спросила, был ли отец Серафим в этот год в Преображенском без подготовленной проповеди, кажется, на Пасху она такого не помнит.

Я упомянул паводочную проповедь Серафима, со словами про работу в тишине.

Варвара слушала внимательно. Потом — негромко:

— Это редкая формула, Павел Андреевич. Я бы её к производству на фабрике применила. У меня тоже есть моменты, когда работа в тишине — выше работы в шуме.

— Это деловой принцип, мне кажется, у нас с Вами в этом сходится.

— Сходится.

Она сделала ещё короткую паузу. Потом:

— Вы у Серафима на исповеди бываете?

— Нет, Варвара Алексеевна. Я после декабрьского разговора у него в ризнице — где он мне сказал «я принимаю» — больше у него в исповедь не входил. У меня сейчас другая форма с ним работы. По-партнёрски, без исповеди.

— Я понимаю. У меня тоже была у него одна исповедь, в декабре, после суда. С тех пор я у него больше не была — не потому что не нужно, а потому что то, что нужно было сказать, я тогда сказала.

— Это, наверное, у нас с Вами в этом ещё одна сходящаяся точка.

Варвара смотрела на меня недолго. Кивнула. Ничего больше не сказала.

В четыре часа я встал.

— Варвара Алексеевна. Спасибо. Я завтра поручу Белкину составить бумагу, в среду она будет у Вас на подписи через посыльного.

— Хорошо. Я подпишу к среде вечера.

Она проводила меня до двери малой гостиной — не до передней, до двери комнаты, дальше Прасковья Игнатьевна.

— Павел Андреевич. Спасибо, что зашли. Я ждала меньше делового и больше неудобного. Деловое — лучше.

— Я тоже, Варвара Алексеевна.

— До следующего разговора, когда нужно будет.

— До свидания.

Прасковья Игнатьевна проводила меня до калитки. На пороге — короткое: «Передавайте привет Аграфене Тихоновне».

— Передам обязательно.

Калитка закрылась за мной. Я пошёл к управе.

Вернулся в управу к четырём с половиной.

Сычёв был в приёмной, проверял с Прохором счёт от Сапожникова за апрельскую покупку.

— Фёдор Игнатьич. Варвара Алексеевна согласна на участие в школе. Её условия лучше, чем мои предположения. Она берёт половину учеников со своей фабрики, половину расходов на учителя, половину расходов на учебные пособия. Открытие первого сентября к осенней четверти. Юриста — Белкин. Подпись Краснова на бумаге об аренде классной комнаты — она настояла, чтобы было оформлено по форме.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук.

— Это намного больше, чем я ожидал, Павел Андреевич. Я завтра подготовлю бумагу для думы. С Белкиным договорюсь о черновике на среду.

— Спасибо. Варваре Алексеевне в среду через посыльного.

Сычёв надел пенсне и отметил себе в книжке.

Я пошёл в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

23–25 апреля. Варвара. Случайная встреча на Соборной в субботу — пошла на разговор, не на разъезд кивками. Понедельник, у неё дома. Принёс проект фабричной школы. Она читает как бухгалтер, видит бреши: учитель занижен, помещение без бумаги, пособия мало. Предлагает участие — половина учеников её, половина расходов. Это уже не «помощь», это совместный проект. К сентябрю откроем.

Подумал, дописал ниже:

Декабрьский «чай после войны» — он за зиму стал ненужен. Война идёт ещё, но мы с ней теперь не на чай встречаемся, а на работу. Это — лучше. Я не уверен, что оба мы этого хотели именно так, но мы оба это получили — и это устраивает.

И ещё ниже, отдельной строкой:

Прасковья Игнатьевна. Варварина старая няня. Имя надо запомнить, она у всех там за порогом. Помнит Кузьму нашего дворника, царство ему небесное.

Закрыл тетрадь.

К шести я вернулся домой. Аграфена в гостиной — продолжала свой свитер для Николая, прошла за неделю одна треть. У неё с весной правое запястье работало лучше, чем зимой, и темп вязания у неё стал быстрее.

Я сел в кресло напротив, попросил чаю. Глафира принесла.

— Павел. Ты сегодня был у Варвары Рязанцевой?

Аграфена сказала это не глядя — продолжала вязать, по петле в секунду, ровно.

— Был.

— Я знала. У меня сегодня в обед Морозкина-сестра в гости заходила. Она рассказала, что её знакомая видела тебя на Торговой, у дома Варвары Алексеевны.

— Аграфена Тихоновна. Это была деловая встреча по проекту фабричной школы. Варвара Алексеевна согласилась стать соучредителем — половина учеников, половина расходов. К сентябрю откроем.

— Я понимаю, Павел. Я только спросила, чтобы ты знал, что я знаю. Городской слух работает быстро. Тебе бы мне самому раньше надо было сказать — я бы Морозкиной-сестре сама нашлась с ответом.

— В следующий раз скажу заранее.

Аграфена кивнула, не глядя. Без улыбки, без нажима. Это её зрелое поведение в этом году — она держит фон, не вмешивается в мои решения, но просит фактов. Она в декабре про меня сказала, что у нас «в доме спокойный год». Спокойствие у неё — это не отсутствие новостей. Это право знать новости заранее, чтобы держаться ровно при их обсуждении.

Я выпил чай.

В гостиной было тихо. Только Аграфена с её мерным «пет-льё-пет-льё-пет-льё», звуком спиц по нити.

Снаружи — ровный апрельский вечер, ещё не темно, в окне за садом видно крыши соседнего дома. Грачи ещё кричат. У Аграфены в окне на подоконнике лежит её отдельная маленькая тетрадка, в которую она в этот год начала записывать что-то для себя — она мне не показывает, я не спрашиваю.

— Аграфена Тихоновна. Что вязать-то?

— Свитер для Николая. Ты на меня не смотри, а ешь варенье. Глафира поставила там у тебя на тумбе в кабинете. Малиновое. То, что тебе Михаил Петрович в Казани подарил, это второе блюдце из третьей и последней четверти банки. Она к маю кончится.

— Я понял.

Я встал, пошёл в кабинет. На тумбе у окна стояло маленькое блюдечко — варенье от Долгушина, несколько ложек. Аграфена за зиму выработала привычку дозировать его по моим хорошим вечерам. Сегодня, видимо, у неё засчиталось как хороший вечер.

Я съел варенье ложкой.

За окном грачи кричали ровно, как они кричат в мае, когда у них уже всё устроено и нужно только держать гнёзда.