У человека любой профессии, а педагогической тем более, могут быть те минуты озарений, внезапных и единственных решений, что тоже отличают одаренность от посредственности и, словно вспышкой магния, вдруг освещают характер. Вот, казалось бы, происшедшее внешне и маловажно, но в нем — весь человек, и ты невольно по-иному начинаешь смотреть на него.

…Преподает у нас в школе английский язык Ниночка Кальницкая. Встретите вы ее где-нибудь на улице, непременно подумаете: «Милое, но, вероятно, беспомощное существо».

Коленки перепеленуты узкой юбочкой, над лбом копна словно взбитых пепельных волос, полные губы детски-обидчивы. Но поглядели бы вы на Нину Ивановну во время урока — сама собранность. И даже кок волос излучает не пепельную нежность, а непреклонную решимость.

Хочу рассказать вам об одном случае с Кальницкой. В нем, мне кажется, наиболее ясно проступил ее собственный педагогический почерк.

Входит Нина Ивановна как-то в шестой класс и видит — на носу у всех мальчишек… очки. Самых различных конструкций: в темных и светлых оправах, с толстыми и тонкими стеклами, выпуклые и вогнутые. На одном носу чудом прилепилось даже дымчатое пенсне с цепочкой, заброшенной за ухо, а у мальчишки Кувички от чеховской «омеги» с продолговатыми стеклами и горбатой дужкой небрежно ниспадает на грудь тесемка.

Все сидят смирнехонько — ждут тщательно подготовленного взрыва. Бикфордов шнур, так сказать, подожжен, и дело только во времени: и начнутся шум, нотации… А урок-то катится…

Нина Ивановна подошла к своему столу, подняла глаза и… ничего не увидела. Это, знаете, тоже великое искусство — не видеть, когда не надо.

«Кто главный режиссер этой окулярной постановки? — подумала она и тут же решила: — Конечно, Кувичка!»

Этот озорник вечно что-нибудь придумает — не зловредное, но достаточно беспокойное. С неделю назад он, например, на уроке выдергивал волоски из голов впереди сидящих и пробовал эти волоски на зуб — «для определения твердости характера».

Живой, непоседливый, Кувичка был тем «очагом беспокойства», о котором постоянно следовало помнить.

Он это придумал! Теперь придется менять план урока.

— Кувичка! — позвала Нина Ивановна. — Иди к доске с учебником!

Поправив на широком носу немного съехавшую набок «омегу», крепыш прошествовал по классу, печально свесив голову в свежих чернильных пятнах и уже заранее заготовив объяснение: у него, дескать, начало резать глаза, просто сил нет! — и вот приходится… При этом следовало сделать скорбную мину человека, на которого неожиданно свалилось величайшее несчастье.

— Читай, Кувичка, и переводи параграф десятый, — как ни в чем не бывало, даже не взглянув, приказала Нина Ивановна. — А вы, — обратилась она к классу, — следите по учебникам… Оценку буду ставить и за ответы с места.

Кувичка приблизил книгу к стеклам «омеги», но мутноватая пелена мешала читать, можно было только догадываться, какое это слово, и он забормотал неуверенно:

— Ви х… хев ту айз… (мы имеем два глаза…).

— Плохо, Кувичка, — с сожалением сказала учительница, — разучился читать, хотя имеешь два глаза… Шатохин, прочитай-ка дальше.

Тощий Шатохин торопливо сдернул очки в черепаховой оправе и начал скороговоркой:

— Ви юн вэм фо сиинг (мы используем их…)

Кувичка вздохнул и напряженно уставился в учебник, стараясь разобрать, что там написано. Но, видно, у него ничего не получалось, — а двойку отхватывать кому же охота, — и Кувичка, сунув «омегу» в карман брюк, напомнил о себе.

— Нина Ивановна…

Она не услышала.

— Ну-с, кто же продолжит?

— Нина Ивановна, — умоляюще воззвал Кувичка и, наконец, получив разрешение читать, радостно затараторил:

— Ви юз вэм фо сиинг, энд фо риидин. (Мы используем их для того, чтобы видеть и читать).

А учительница вызывала все новых и новых учеников, и они, уже забыв о своем заговоре, утратив интерес к несостоявшемуся скандалу, стягивали с носов бабушкины и тетушкины очки, и, когда Нина Ивановна стала объяснять материал, все сделали вид, что, собственно, ничего особенного в классе и не произошло.