Китайскому другу Чжан Синь

Свое имя — Леокадия — она терпеть не могла, но с удовольствием откликалась, если ее называли Лешкой.

Небольшого роста, в комбинезоне и красной майке, с копной соломенных волос, она походила на озорного мальчишку, которого только положение обязывает сохранять серьезность. А положение действительно обязывало — Лешка уже полгода работала каменщиком.

После окончания десятого класса отец настаивал на том, чтобы она поступила в вуз. В какой угодно, но вуз. «Не для того гнул я двадцать лет спину в бухгалтерии, чтобы моя дочь была чернорабочей».

Во-первых, чернорабочих сейчас и нет, возражала Лешка, а во-вторых, вуз от нее никуда не уйдет; окунуться же как следует в жизнь — просто необходимо. Ничего, она добьется хорошей строительной профессии, а через год-другой будет учится в вечернем институте. Архитектурном. На факультете градостроительства. Это решено.

И Лешка поступила землекопом на заводскую стройку, а вечерами училась на курсах каменщиков. Она рыла траншеи в дождь, рыла до волдырей на руках, ревела, когда никто этого не видел, но не сдавалась. Наоборот, через месяц положила перед отцом на стол первую получку и первые подарки: шерстяные носки и чернильницу с крышкой в виде Царь-колокола. Сев к отцу на колени, как любила это делать в детстве, Лешка потерлась щекой о его щеку, протянула свою маленькую руку:

— Потрогай!

Рука шершавая, на большом пальце под ногтем черным сургучом запеклась кровь. Сердце у отца немного отмякло. «Может быть, — подумал он, — я действительно отстал от веяний времени». Все еще делая вид, что сердится, отец пробурчал:

— Покойная мама в твоем возрасте довольствовалась вышиванием… — Вспомнил нежные, заботливые руки жены и расстроился.

Особенно трудно Лешке было вставать по утрам. Поспать она всегда, ой, как любила. Стоило ей только прикоснуться щекой к подушке, как они вместе проваливались в бездонную тьму. И потом, хоть стреляй из пушек над ухом, продолжала спать положенные ей часы. Поступив на строительство химического завода, она купила будильник и, как только по утрам он начинал трещать, вскакивала, несколько секунд стояла возле своей постели, покачиваясь с закрытыми глазами, и, наконец, бежала умываться. Делом минут было включить электроплитку, подогреть чай отцу и себе, сложить в чемоданчик завтрак, натянуть красные босоножки.

Эти босоножки доставляли ей особенно много хлопот. Их приходилось чинить каждый вечер на железном листе у печки, и утром они так там и стояли, ждали ее.

Но вот и улица, и поток рабочих, спешащих на работу.

А хорошо встать вот так ранехонько, пройтись по свежему воздуху, почувствовать себя частицей этого потока, устремленного к заводу.

Путь лежит мимо деревянного забора городского парка с густыми зарослями маслин, мимо двухэтажных коттеджей под красной черепицей, мимо подсолнухов, подвязанных, как при флюсе, платками, — чтобы воробьи не выклевали семечки, — мимо дома плотника Харитона Прокофьевича, папиного знакомого, который с порога кричит Лешке:

— Привет рабочему классу!

А «рабочий класс», независимо помахивая черным чемоданчиком, отстукивая деревянными каблуками босоножек, идет да идет себе к заводу в степи.

Утренняя степь прохладна и нежна. Серым валом катится отара овец, текут неторопливые гусиные косяки, маячат на горизонте одинокие стога.

Осенняя изморозь легла на полынь, на красноватые листья чебреца. Словно ежовые выводки притаились в ожидании ветра кусты перекати-поля, покорно прижался к земле ясменник.

Все чаще попадаются Лешке подруги из ее бригады — такие же, как она, вчерашние десятиклассницы. Вот коренастая молчаливая Надя — их бригадир; востроглазая, загорелая, с ослепительной вспышкой зубов при улыбке Ксана; полненькая замужняя Липочка с затаенным блеском голубых глаз и, наконец, закадычная подружка Лешки — Верочка.

Встретившись у проходной, они на мгновение прижались щеками друг к другу, вкладывая в эту мимолетную ласку и нежность, и дружбу, и радость встречи. Верочка ростом на голову выше Лешки. У нее покатые плечи, полная грудь, медлительные движения. Пепельные волосы прикрывают нежный изгиб шеи. Зеленовато-серые глаза смотрят из-под темный неровных бровей со спокойным дружелюбием.

…У проходной Лешка и Верочка постояли с минуту — время разрешало. Дело в том, что Верочке вчера сделал предложение слесарь Иванюк — на четыре года старше ее. Лешка строгой скороговоркой заявляет:

— Он тебе не пара… Слишком большая разница в годах. — И, взяв за руку: — Все! Пошли!

Они миновали шеренги серебристых резервуаров, развороченные котлованы, сложное переплетение труб, по витой лестнице взобрались на самую верхушку главного корпуса — предстояло класть его «этажерку».

Отсюда, сверху, видны необозримые совхозные земли, подступающие к заводу, синее море вдали…

Как хорошо дышать воздухом простора, глядеть на людской муравейник внизу, знать — есть в этих стенах, тянущихся к небу, кладка и твоих рук. Давно ли впервые взяла в руки мастерок, не умела набрасывать раствор, а теперь, шутка сказать, закладывает даже углы и столбы. Вот построит этот завод и поступит в институт. И потом, когда окончит его, проложит здесь новые широкие проспекты, уходящие в степь, воздвигнет рабочий дворец с зимним бассейном, широкоэкранным кино…

От этих мечтаний Лешку отвлек голос бригадира Нади:

— Начали, девоньки! Лешка, ты будешь класть вентиляционные форточки…

* * *

Часам к пяти Лешка пришла домой, повалилась на стул, протянув ноги, сказала отцу тонким усталым голоском:

— Дьявольски запарилась! Наша бригада сегодня полторы нормы выполнила. Даже перекуры сократили.

— Какие перекуры? — поразился отец.

— Ну, это мы так перерывы называем, — ответила со смущенным смешком Лешка.

Отец не утерпел:

— Кто ж тебе виноват, что ты так устаешь? Садись обедать.

Пододвинул ей любимое блюдо — тыквенную кашу с молоком, а сам пошел в свою комнату что-то переписывать на машинке.

Истребив две тарелки каши, Лешка вымыла посуду, починила распроклятые босоножки и, выпросив у отца «на десять минуточек» пишущую машинку, отстукала одним пальцем стихотворение Есенина «В прозрачном холоде заголубели долы». В дверь из коридора кто-то поскребся. Ясно — Верочка.

Лешка условным стуком ответила «сейчас!» Платье цвета пенки вишневого варенья — через голову, нить «жемчуга» — на шею, лаковые босоножки — на ноги, волосы на затылке — узлом и сразу превратилась в маленькую изящную женщину, немного строгую и очень женственную. Покрутилась у зеркала, подумала с досадой: «Губы какие бледные». Покусала их — не помогло, и — на улицу. Верочка покорно ждала у ворот: Лешкиного отца побаивалась.

— На пристань? — невинным голосом спрашивает подружка Верочку и хитро улыбается: наверняка там жених будет, недаром Верка вырядилась в это желтое платье, которое ей так не идет. При улыбке от носа к щекам Лешки лучатся как у котенка, морщинки, верхняя губа слегка приподнимается.

На предвечерней улице тишина. Балконы увешаны связками лука, сушатся рыбачьи круглые накидушки.

Море подступило к степи, а степь ворвалась в город запахом ковыля, трескотней кузнечиков.

У морского причала собирается народ встречать теплоход «Узбекистан». Верочкиного воздыхателя, Иванюка, не видно, и Лешка довольна — болтает без умолку, проворно грызет семечки.

Теплоход издали предупредил веселым гудком о своем приближении. Словно встречая его, наперерез побежал катерок «Филин», поднимая за кормой пенный гребень.

Обычная суматоха, приготовления, и на берег сбрасывают сходни.

Теплоход, большой, нарядный, белый, наполнен музыкой. Стая уток подплывает к нему, криками требуя крошек, а получив их, затевает веселую возню: утки ныряют, плывут наперегонки.

По сходням начали выходить на берег иностранные путешественники.

— Смотри, смотри, — с острым любопытством приглядываясь к ним, шепчет Лешка Верочке, — американцы!

Вяло выбрасывает ноги юноша с нежной кожей красивого породистого лица, с впалой грудью, с тонкими, беспомощными руками. Белый шарф висит на его шее, белоснежная рубашка облегает сутулые плечи, узкие брючки обтягивают длинные, тонкие ноги.

— Вырождающаяся аристократия, — презрительно шепчет подружке Лешка. Они стоят в тени густой акации. — К нам бы на завод кирпич потаскать, сразу б здоровый стал.

С теплохода сходит седой чопорный джентльмен, в очках без оправы, зеленоватом пиджаке, туфлях на толстенной подошве.

— Миллионер, — мгновенно определяет Лешка, — кандидат в президенты… Лидер консервативного большинства в сенате…

Она подходит к знакомому моряку Сергею Доганову. Он учился у них в школе года два назад. Показывая глазами на седого иностранца, спрашивает тихо:

— Везете?

— Везем, — весело подтверждает Доганов, ухарски надвигая на лоб короткий козырек фуражки, — знаменитый архитектор.

Лешка недоуменно цокает языком — вот бы не подумала. Смотрит теперь на иностранца иначе — «Тоже архитектор».

— А вон в черном, видишь, — говорит Доганов, поводя глазами в сторону пожилой худой женщины в шелковом платье, — так то — миллионерша. В люксе едет. Специальная переводчица к ней приставлена. С остальными американцами в ресторане есть не хочет. Вот зараза!

— Классовое расслоение, — поясняет Лешка, но втайне удивляется, что сама не признала миллионершу. Ясно ж видно хищное выражение лица.

По трапу сошли на берег тощая, с остро проступающими ключицами американка в купальном костюме и толстый, волосатый, в одних трусах, ее спутник. Шли ни на кого не глядя, будто не было вокруг людей, прорезали толпу своими голыми телами. Старуха с кошелкой в руках брезгливо посторонилась, сказала сердито внуку:

— Говорит «гуд бай», а выходит — бугай.

— Свинство! — возмутилась и Лешка. — Распоясались!

К ней подошел паренек в клетчатой ковбойке навыпуск, с прорезями по бокам, в серых брюках дудочкой, располагающе улыбаясь, сказал по-английски:

— Май ригад энд бест уишиз!

(Мой привет и лучшие пожелания!)

Лешка еще в школьные годы, кроме уроков английского языка, сама дома училась, даже читала в подлиннике «Приключения Тома Сойера», поэтому сейчас, тщательно подбирая слова, ответила:

— Приветствую и я вас.

Юноша приятно поражен: оказывается, эта изящная мисс знает язык.

— Я студент Чикагского университета, Чарли, — представился он, немного склонив голову с аккуратным пробором, — а вы — если это не секрет?

Он пытливо посмотрел на нее веселыми глазами.

Лешка вздернула светловолосую головку, улыбка скользнула по ее губам.

— Рабочий класс! — не без гордости сообщила она. — Строитель.

Студент поразился еще более:

— О-о-о! Вери, вери гуд! Бетон!

— Ага! — подтвердила она и после секундной запинки: — Лешка! — Сама же краешком глаза отметила, что Иванюк все же пришел и Верочка стоит с ним возле почтового отделения, млеет. Ведь глупостей наделает без присмотра!

— Скажите, — обратилась Лешка к Чарли, — а что вам не понравилось у нас? По-честному?

Студент замялся:

— Ну что вы, мисс Льешка.

— Нет, правда, — настаивает она, — мы не обидимся, раз правда…

— Некоторые у вас одеваются безвкусно, — с запинкой произносит Чарли, — нет, не вы, — вконец смутился он, — а вообще… иногда…

Лешка вспыхнула.

— Да разве ж это вкус? — сердито посмотрела она вслед одной из путешественниц. Та была в платье, обнажающем почти всю цыплячью грудь. Крашеные волосы прямыми струями спадали на плечи.

— Пожалуй! — усмехнулся Чарли, сам не любивший таких. Ему положительно нравилась мисс Льешка.

А она окинула каким-то особенным, глубоким взглядом пристань, синее море, совсем недавно сделанное человеческими руками. Легонько били о причал волны, из четырнадцатого шлюза вышел электроход «Максим Горький». Стайка барж, груженных углем, потянулась в открытое море. На пирсе расчерчивали сиреневое небо портальные краны, грейфер «Кировца», прожорливо разинув пасть, захватывал добычу — бетонные плиты, нес ее в трюм. Тащили из воды связки бревен козловые краны, покорно тяжелела хлебом огромная баржа у элеватора.

И все это, вся жизнь вокруг, знакомая и дорогая сердцу Лешки, наполняли сейчас ее душу гордостью и счастьем. Как хорошо, что она не эта спесивая миллионерша, не эта дохлая герлс, выставляющая напоказ свои костлявые коленки, а просто Лешка — рабочий человек, знающий, для чего он живет и чего хочет от жизни.

Чарли, видно, хороший парень, и там у них, наверно, немало таких, как он. Жил бы у нас — был бы добрым товарищем.

…Зажглись огни Цимлы, и «Узбекистан» предупреждающе загудел. И тотчас шарахнулись в сторону от него утки и заторопились к нему пассажиры, и Чарли с непонятной, вдруг нахлынувшей на него грустью сказал:

— Прощайте, мисс Льешка.

И Лешка, поддаваясь порыву доброго чувства, неожиданно для себя, протянула ему маленькую шершавую руку.

— Приезжайте к нам в гости еще, когда я уже стану архитектором, — пригласила она по-русски, забыв, что он не понимает ее.

Но Чарли закивал головой, приложил руку к сердцу, и потом все время, пока теплоход отчаливал и медленно, задумчиво уходил в открытое море, Чарли раскачивал над своей головой сжатые ладони и, не отрываясь, долго глядел, пока совсем не исчезла из глаз маленькая мисс Льешка из рабочего класса.