Шестнадцатого февраля, на самом изломе зимы, когда снег уже потерял январскую свою твёрдость и к полудню оседал, набухая, доклад Микояна о зимней торговле Волков Сталин слушал вполуха, пока тот не обронил, между делом, почти извиняясь, что жалоб от народа много, и всё на одно: давка, толчея, за всякой мелочью выстаивать по три раза. Микоян сказал это вскользь, как о неизбежном, как о погоде, и вернулся к своим цифрам, а Волков зацепился. Три раза. Вот на этом «по три раза» мысль его и застряла, и дальше он уже не слышал доклада, потому что перед глазами встала картинка, ясная до рези.

Микоян говорил хорошо, как всегда. Он единственный из всех наркомов умел говорить о торговле так, будто это не скучная бухгалтерия мешков и вагонов, а живое, дышащее дело, за которым стоят миллионы человеческих обедов и ужинов. Он и был торговлей, весь, до косточки, четверть века на ней, знал её от бакинского лабаза до американского супермаркета, куда ездил перед войной подсматривать чужое умение и привёз оттуда мороженое, хладокомбинаты, консервную ленту. Волков уважал его за это цепкое, хозяйское знание вещей, за память на граммы и копейки, и слушал обыкновенно с удовольствием.

Но сегодня удовольствия не было. Было это «по три раза», застрявшее занозой.

Он видел эту картину ясно, как наяву. Обыкновенный городской магазин, где торгуют за деньги всякую всячину, а в нём очередь, и даже не одна, а три. Человек стоит в первой, к прилавку, чтобы выбрать и услышать цену. Отстояв, идёт во вторую, к кассе, отдать деньги и взять чек. А с чеком возвращается в третью, снова к прилавку, теперь уже за товаром. Три хвоста ради одной покупки. Три раза встать, потоптаться, подождать, ради того, чтобы вынести домой кусок мыла или пачку папирос.

— Анастас, — сказал он, когда Микоян дошёл до конца и сложил бумаги. — А зачем у нас в магазине три очереди?

Микоян осёкся на полуслове, посмотрел непонимающе. Он ведь и сам только что помянул эти очереди, но помянул как поминают ненастье, как неизбежную часть погоды, а тут вдруг вождь возвращал его к сказанному вскользь и спрашивал так, будто в этом крылась загадка. Вопрос выпадал из разговора, как выпадает из ровной кладки неуместный камень.

— Так это которые в магазинах, товарищ Сталин? — Микоян не понимал, к чему клонит вождь. — Обыкновенное дело. Всегда так стояли.

— Вот и я про то, что всегда. Человек стоит к продавцу, потом к кассе, потом опять к продавцу. Три раза за одной покупкой. Зачем?

Микоян подумал. Он не любил отвечать наспех, это Волков в нём ценил.

— Так заведено, товарищ Сталин. Порядок такой. Продавец отпускает товар, кассир берёт деньги. Каждый при своём.

— А почему каждый при своём? Почему не может один и тот же человек и деньги взять, и товар подать?

— Может, — сказал Микоян осторожно, начиная понимать, что вопрос не праздный. — В маленькой лавке так и делается, где касса прямо на прилавке. Но в большом магазине разделяют нарочно. Чтобы порознь. Кто товар держит, тот денег не касается, кто деньги считает, тот до товара не допущен. Так надёжнее.

— Надёжнее от кого?

Микоян помолчал, и в этой паузе Волков услышал ответ прежде, чем тот прозвучал.

— От продавца, товарищ Сталин, — сказал Микоян ровно, без всякого смущения, как говорят очевидное. — Дай одному человеку и товар, и кассу, он и начнёт химичить. Недовесит, обсчитает, деньги в карман мимо кассы. А разведёшь их по разным рукам, они друг за дружкой и присмотрят. Кассир без продавца товар не выдаст, продавец без кассирова чека не отпустит. Вот и держим в узде.

Вот оно, подумал Волков Сталин. Вся штука в одном слове. Не в удобстве дело, не в порядке, не в традиции. В недоверии. Вся эта пытка тремя очередями выросла не из глупости, а из презумпции воровства, из тихой уверенности, что человек за прилавком непременно жулик и его надо стеречь, обкладывать со всех сторон контролёрами. И ради того, чтобы устеречь одного возможного вора, заставляли миллионы честных людей трижды вставать в хвост. Народ расплачивался своим временем, своими ногами, своим терпением за то, что государство не доверяло собственному продавцу.

— И много крадут, где касса на прилавке? — спросил он. — В маленьких лавках, где один при всём?

— Крадут, — признал Микоян. — Не без того. Но и не сказать чтобы дочиста. Копейка туда, копейка сюда. Не разоряемся.

— Не разоряемся, — повторил Волков. — Значит, терпимо. Значит, вор берёт по копейке, а мы за эту копейку гоняем всю страну по три круга. Где касса на прилавке, там человек стоит одну очередь, и никто магазина по брёвнышку не растащил, и продавцы по миру не пошли. Стало быть, можно и так, живём же. А мы почему-то выбрали мучить честного, лишь бы стеречь нечестного. Дорого выходит, Анастас. Ты когда-нибудь считал, сколько человеко-часов народ протаптывает в этих трёх очередях? По всей стране, за год?

Микоян не считал. По лицу его было видно, что мысль эта, простая до оторопи, никогда не приходила ему в голову, потому что так было всегда, а к тому, что всегда, не примеряют арифметики. Он был человек цифры, и Волков нарочно ударил его цифрой, зная, что проймёт.

— Много выйдет, — сказал Микоян тихо.

— Очень много. Дороже всякого вора.

Он встал, прошёлся. За окном серело к вечеру, и снег на карнизе синел, оседая. Волков Сталин думал о том, что вот опять, в который раз, он знает наперёд то, чего не знает никто вокруг, знает твёрдо, потому что эту самую задачу давно уже решили, взяли и решили в пользу человека с сумкой, а не в пользу контролёра с ведомостью. И знание это, как всегда, нельзя было предъявить, нельзя было сказать: я видел, я стоял, я знаю, что можно иначе. Приходилось выдавать чужой опыт за собственную догадку, окольным путём подводить Микояна к тому ответу, который сам держал в уме с самого начала.

— Сделаем так, — сказал он, оборачиваясь. — Ломать по всей стране сразу не будем. Дров наломаем. Возьмём два магазина. Один здесь, в Москве, другой где-нибудь ещё, для верности, чтобы не один случай. Хорошие, бойкие, где народу много. И заведём в них по-другому. Одна очередь. Продавец сам и товар подаёт, и деньги берёт, и чек пробивает тут же, при покупателе. Никаких трёх кругов.

— А контроль? — спросил Микоян, и это был правильный вопрос, вопрос знатока, не возражение, а забота о деле.

— А контроль поставим иначе. Не человека к человеку сторожем, а учёт по-умному. Касса чек пробивает, номер за номером, вечером сводишь выручку с проданным товаром, и всё как на ладони. Ревизор пускай ходит, проверяет остаток. Не бойся, Анастас, вора мы и так поймаем, если он дурак. А умного и тремя очередями не удержишь, умный и через контролёра украдёт, в доле с ним. Ты не вора лови очередью, ты человека не мучай.

Микоян слушал, склонив голову, и Волков видел, что тот уже прикидывает, взвешивает, ищет в этом изъян и не сразу находит.

— Продавцов обучить придётся, — сказал он наконец. — Чтобы и за прилавком, и за кассой разом. И аппараты поставить хорошие, не всякая касса потянет.

— Обучи. Поставь. На два магазина найдёшь. Полгода пусть поработают так, а ты считай. Считай всё: сколько народу прошло, за какое время, сколько недостачи против обычного, довольны ли люди. Не понравится, разворуют, забракуем и вернём как было, скажем, пробовали, не вышло. А выйдет, вот тогда и подумаем, катить ли дальше.

Он сказал это и почувствовал знакомое, тихое удовлетворение мастерового, положившего верный камень. Не декрет, не ломка через колено, не великая реформа с фанфарами, от которой потом краснеть. Два магазина. Малый, осторожный, проверяемый шаг, за который не жалко и отступить, если что. Так у него в другой жизни делали всё разумное: сперва на малом, для пробы, а после уж по-крупному. Этой повадке, тихой и трезвой, он и учил теперь страну исподволь, не называя её, выдавая за собственную сталинскую осмотрительность.

— Сделаю, товарищ Сталин, — сказал Микоян, и в голосе его была уже не растерянность, а тот деловой азарт, что просыпался в нём от всякой новой затеи по его части. — Занятно даже. Может, и вправду выйдет.

— Выйдет, Анастас. Иди.

Микоян собрал бумаги, поднялся, но у двери задержался, обернулся, и в умных его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— И придёт же в голову, товарищ Сталин. Столько лет так стоим, и никому не в диковину, а вы вон как повернули. С какой стороны только вы это видите.

Волков усмехнулся в усы:

— С той и вижу, Анастас, с какой народ стоит. Ступай.

И когда дверь за наркомом закрылась, он ещё постоял у окна, глядя на синеющий снег, и подумал, беззлобно и устало, что вот так, по мелочи, по одному магазину, по одной отменённой очереди, и тащит он эту огромную страну из её угрюмого, недоверчивого вчера туда, где однажды станет легче жить, — в то далёкое время, которое знал один он и о котором не смел рассказать ни единой живой душе.