Во второй раз они встретились там же, где и в первый, — на той же набережной, за тем же столиком под полосатым тентом, будто и не расходились, будто время, прошедшее между двумя разговорами, было не чередой военных месяцев, а всего лишь долгим антрактом одной удобной пьесы.

Даллес приехал первым и ждал, глядя на море, которого война так и не коснулась. Море было то же самое, синее, ленивое, ни в чём не повинное, и на нём так же качались белые паруса богатых бездельников, которым и в этом году нашлось, на что жить, покуда в тысяче миль отсюда жгли города. Даллес не был сентиментален и не осуждал ни моря, ни парусов. Он приехал не осуждать, а покупать, и покупать нынче было выгодно как никогда, потому что тот, кто продаёт разорённый войной товар, всегда уступчивее того, кто торгует с прибытком.

Барон явился минута в минуту. Он был всё тот же — сухой, прямой, в хорошем, но не новом костюме, с той чуть архаичной вежливостью, что нравилась Даллесу и упрощала дело. Они поговорили сперва о пустом, как и в прошлый раз, о море, о видах на осень, о том, что мир, слава богу, велик и в нём всегда сыщется тихий угол для разумной беседы. И, как в прошлый раз, свернул на дело немец, потому что просил снова он, а кто просит, тот и начинает.

Но начал он иначе, чем в прошлый раз. Тогда он пугал — рисовал русскую орду, что докатится до океана, звал Америку в спасители. Теперь он не пугал. Теперь он говорил как человек, у которого дела идут неважно и который знает, что собеседник это видит, а потому врать не стоит.

— Не буду делать вид, господин Даллес, что у нас всё хорошо, — сказал он. — Вы читаете сводки, и вы умеете их читать. На юге нам худо. Мы отдали Румынию, отдаём Балканы, и русские идут, и остановить их сейчас нам нечем — то есть нечем при том, что мы держим и на западе тоже.

Вот оно, подумал Даллес. Приехали к сути с другого конца. И насторожился приятно, как настораживается покупатель, когда продавец сам, без нажима, заговаривает о своей нужде.

— На западе, — повторил он мягко, приглашая продолжать.

— На западе, — кивнул барон. — Острова, господин Даллес. Британские острова, которые мы взяли и которые теперь держим. Держим гарнизонами, флотом, авиацией — всем тем, чего нам до зарезу не хватает на востоке. Каждая дивизия, что стоит в Кенте и стережёт покорённых, — это дивизия, которой нет на юге, где сыплется фронт. Мы, если угодно, надорвались на собственной добыче. Взять-то взяли, а нести тяжело.

Даллес слушал и не торопил. Он уже понял, куда идёт, и понимал лучше барона, потому что думал об этих островах давно, дольше, чем немец их держал, — ещё тогда, когда они были не германской добычей, а гордой мировой державой, у которой Америка сидела в должниках. Мир перевернулся с тех пор дважды, и та, у кого занимали, теперь лежала разбитая под чужим сапогом, и вопрос был только в том, чей сапог сменит нынешний.

— Вы хотите их сбыть, — сказал Даллес просто.

Барон чуть улыбнулся сухими губами — оценил прямоту.

— Я хочу освободить руки. А острова, которые нас связывают, готов уступить тому, кто сумеет ими распорядиться. Вам, господин Даллес. Америке. Кому же ещё.

Даллес отпил вина и позволил себе не ответить сразу, потому что теперь считать надо было ему, а считать он любил не спеша.

Острова. Британские острова. Тот, кто не умел считать дальше своего носа, обрадовался бы: как же, целая страна, промышленная держава, верфи, заводы, уголь, полмира торговых связей, и всё это плывёт в руки почти задаром, за одну лишь услугу немцу. Но Даллес считать умел, и потому не обрадовался, а задумался, и в задумчивости этой было куда больше холода, чем в любой радости.

Острова как таковые Америке были не нужны. Более того — вредны. Британия, пусть даже битая, пусть под немцем, оставалась тем, чем была два века: мастерской, соперницей, второй кузницей мира, чьи товары спорили с американскими на всех рынках от Шанхая до Буэнос-Айреса. Поднять её из руин, отстроить ей заводы, вернуть ей верфи — значило бы своими руками воскресить конкурента, которого война столь любезно уложила. Ни один разумный человек в Вашингтоне такого не захотел бы. Мёртвый соперник лучше живого, а полумёртвого не лечат — полумёртвого прибирают.

Нет, острова были нужны Америке не как держава. Они были нужны как рынок и как ферма. Пусть остаётся битой. Пусть заводы стоят, верфи ржавеют, а гордая мастерская мира вспомнит, что она всего-навсего сырой, дождливый остров на краю Европы, где хорошо родится трава и пасутся овцы. Овцы — вот чем должна была снова стать Британия. Шерсть, немного угля, немного олова, рабочие руки, отвыкшие от станка и оттого дешёвые, — сырьё и рынок, сырьё и рынок, ничего сверх того. Пусть везут шерсть за океан на американские фабрики и покупают назад американское сукно втридорога, как возили когда-то хлопок чёрные рабы на фабрики самой же Британии. Колесо повернулось. Теперь метрополией была Америка, а старая владычица морей годилась разве что в дойную колонию — и в этом качестве, обесчещенная, обезоруженная, обречённая пасти овец и знать своё место, она была Штатам куда полезнее, чем целая и сильная.

Всё это Даллес передумал за то время, что длится пара глотков вина, и на лице его не отразилось ничего, кроме приятной задумчивости делового человека.

— Острова разорены, — сказал он наконец, и в голосе его была не жалость, а прейскурант. — Разорены вами же, вашими ракетами, вашим десантом, вашей блокадой. То, что вы предлагаете уступить, — это не держава, барон. Это пепелище, которое ещё и кормить надо, потому что оно само себя не кормит и до войны не кормило. Вы предлагаете мне обузу и хотите, чтобы я платил за неё как за сокровище.

— Я хочу, — мягко сказал барон, — чтобы вы платили за неё как за то, чем она станет в ваших руках. А в ваших руках она станет, чем вы захотите. Я же вижу, господин Даллес, что вы уже знаете, чем.

Умён, подумал Даллес без раздражения, скорее с уважением. Видит насквозь. Ну и пусть видит. Между деловыми людьми это даже к лучшему, когда оба понимают, что почём, и не тратят слов на притворство.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, я нахожу применение вашему пепелищу. Что вы просите взамен?

И барон назвал — не таясь, потому что и он умел, когда надо, переворачивать стол и говорить о цене прямо.

— Оружие, — сказал он. — Оружие и всё, что при нём. Мы отдаём вам острова и уходим с них — весь гарнизон, весь флот, всё, что мы там держим, снимаем и бросаем на восток. А вы за это даёте нам то, чем набиты ваши арсеналы и чего у вас без счёта: грузовики, самолёты, бензин, сталь, станки — всё, что нужно армии, чтобы наступать, а не пятиться. Столько, чтобы нам хватило кончить дело с русскими. Не победить даже — устоять, а там и повернуть. Вы даёте нам средство, мы даём вам острова. И каждый занимается своим: мы — русскими, вы — своей новой фермой.

Даллес слушал и в уме уже прикидывал объём, потому что за красивым словом «оружие» стоял очень конкретный и очень немалый счёт. Немец просил не ящик винтовок. Немец просил снабдить целый фронт — тот самый восточный фронт, который жёг технику быстрее, чем её подвозили. Это были не поставки, это была бездна: десятки тысяч машин, миллионы тонн горючего, сталь эшелонами, и слать не раз, а год за годом, покуда идёт война. По сути немец просил, чтобы Америка своей промышленностью оплатила ему всю войну против русских — от нынешнего дня до победного или хоть до сносного конца.

И вот тут, прикидывая эту бездну, Даллес впервые за разговор ощутил не азарт покупателя, а холодок иного рода. Он считал — и видел, что покупает не острова. Острова были поводом, вывеской, красивой оберткой. А покупал он, если называть вещи именами, войну. Оплачивал Германии её войну на востоке, до последнего русского и до последнего немца, своим бензином, своей сталью, своими грузовиками. Немцы будут умирать с американским оружием в руках, и русские будут умирать под американской сталью, и обе стороны обескровят друг друга дотла, а он, Даллес, получит за это дождливый остров с овцами — и целый материк, залитый чужой кровью, обессиленный, поделённый, готовый лечь под того единственного, кто выйдет из бойни целым и сытым.

Хорошая сделка, подумал он холодно. Страшная и хорошая. Такие и заключают деловые люди, когда за спиной у них океан, а под ногами не горит.

— Ваша цена высока, барон, — сказал он вслух ровно. — То, что вы называете оружием, на языке моих казначеев зовётся иначе и считается в цифрах, от которых Конгресс икает. Вы просите не помощи. Вы просите, чтобы моя страна встала за вашей спиной и держала вас, пока вы деретесь. Это дорого.

— Это дорого, — согласился барон спокойно. — Но и товар не дёшев. Я предлагаю вам не остров, господин Даллес. Я предлагаю вам место Британии в мире. То самое, которое она занимала двести лет и которое теперь освободилось. Кто-то его займёт. Так пусть лучше вы, за деньги, чем кто-то другой, даром и не спросясь.

Даллес молчал, глядя на море. Немец был прав, и в правоте его была та же холодная арифметика, что и у него самого, и оттого спорить не хотелось. Место Британии в мире действительно освободилось. Кто-то его займёт. И если не Америка, за деньги и по расчёту, то — и Даллес подумал это ясно, без всякого немецкого пугания, сам, своей головой, — то его займут русские, если выйдут из этой войны не сломленными. А чтобы они вышли сломленными, надо, чтобы немец их ломал подольше и покрепче, и вот на это, только на это, и стоило дать немцу оружие. Не остров ему покупался. Ему покупалось то, чтобы русских перемололи прежде, чем они успеют занять чужое опустевшее место.

— Я передам вашу цену, — сказал Даллес наконец, повторив, как эхо, слова, которые в прошлый раз сказал ему сам барон. — Передам тем, кто такие цены платит. Не обещаю ответа скоро — такие суммы за морем взвешивают долго. Но передам слово в слово.

— Большего я и не прошу, — сказал барон и, помедлив, добавил с той сухой усмешкой, что заменяла ему всякое чувство: — А острова, господин Даллес, никуда не денутся. Битый товар не портится. Он и через год будет так же битым, и цена ему не упадёт. Так что время есть у обоих.

Они не пожали рук. Барон склонил голову, надел шляпу и ушёл по набережной, прямой и неторопливый, и растворился в пёстрой толпе, среди дам с зонтиками, точь-в-точь как в прошлый раз, будто и не было между этими двумя разговорами ни Румынии, ни Балкан, ни тех сотен тысяч, что легли в промежутке, чтобы двое сытых могли снова сойтись за столиком у ленивого моря и приторговать войной.

Даллес допил вино, оставил под бокалом купюру и ещё посидел один, глядя на паруса. Он не был злодеем и не считал себя злодеем. Он был человеком дела, которому выпало жить в такое время и на таком месте, где дела делались вот так, а не иначе, и он делал их лучше многих, потому что не давал чувствам мешать расчёту. Острова лягут в руку. Русских перемелют. Европа обескровится и ляжет под того, кто уцелел. Всё сходилось, всё было разумно, и лишь где-то на самом дне этой разумности, там, куда Даллес старался не заглядывать, потому что заглядывать было незачем и вредно для дела, лежало тихое, ненужное знание, что за всё это заплатят кровью — чужой, далёкой, в цифрах, которых он никогда не увидит и оттого не почувствует.

Он поднялся, надел шляпу и пошёл прочь, и море за его спиной осталось таким же синим и таким же ни в чём не повинным.