Клим. Февраль. Середина месяца.

Не помню, на каком этапе игры я перестал считать дни.

Не заметил как. Просто однажды понял, что не помню когда последний раз думал, что осталось столько-то до конца года, столько-то до отъезда. Раньше считал автоматически, как фоновый процесс. Теперь фоновый процесс занимало другое.

Другая.

Дарина.

Мы разговаривали много.

Не для школы, просто разговаривали. Про бот, про Камю, про маленький город который работает как долгая память, про то почему она никогда не берет сдачу в магазине. Она объясняла, что считает заранее, это быстрее. Я спросил, мол или не хочешь быть должна? Она помолчала. Потом: оба варианта.

Это был не разговор по сценарию. Я это знал. Не трогал.

Дарина была загадкой, не в том смысле в каком говорят про загадочных девушек в плохих историях. Просто я не понимал ее до конца. Видел слои: внешний твердый, защитный, потом под ним что-то живое и злое и очень точное, потом еще глубже что-то чего она никому не показывает и я не знал что там. Не спешил узнавать.

Первый раз в жизни мне было интересно не разгадать, а просто рядом. Это меня беспокоило слабо и нерегулярно. Я убирал беспокойство на полку. Полка была уже почти полная.

***

В среду после уроков я пошел с ней за Машей. Не договаривались. Просто шли из школы в одну сторону и я не свернул. Маша схватила меня за рукав у ворот.

– Клим, а ты умеешь играть в снежки?

– Умею.

– По-настоящему? Или как взрослые, слепил один и все?

– По-настоящему.

– Докажи.

– Маш, – сказала Дарина.

– Что? Я проверяю.

Я быстро слепил снежок и кинул в забор метров за десять. Маша посмотрела. Кивнула с видом эксперта.

– Нормально, – сказала она. – Дарина не умеет. Она всегда мажет.

– Я не мажу, – сказала Дарина.

– Мажешь. В прошлом году попала в тетю Зою.

– Я целилась в сугроб.

– Тетя Зоя была рядом с сугробом.

Посмотрел на Дарину. Она смотрела в сторону с видом человека который не собирается это обсуждать. Я не смеялся, просто что-то внутри стало чуть теплее. Это случалось рядом с ней иногда, тихо, без предупреждения. Я это замечал и не трогал.

До ее дома было пятнадцать минут. Маша шла между нами и рассказывала про контрольную по математике, подробно, с именами и деталями. Я слушал. Дарина слушала. Иногда мы переглядывались поверх Машиной головы, коротко, без слов.

У поворота Маша взяла нас обоих за руки. Просто взяла с двух сторон, не спрашивая. Дарина чуть напряглась. Я нет. Шли так минуты три. Потом Маша отпустила, побежала к подъезду, там снег хороший был, она хотела потоптаться. Мы с Дариной шли чуть позади.

– Она меня приняла.

– Она принимает всех кто умеет в снежки, – сказала Дарина.

– Не всех. Меня, потому что я попал в забор с десяти метров. Ты мажешь, а все равно ее любимый человек.

Дарина помолчала.

– Да, – сказала она тихо. Без интонации – просто факт. Но в этом да было что-то такое. Что-то что она обычно не показывает. Я не стал разворачивать.

У подъезда Маша уже ждала.

– Клим, заходи чай пить.

– Маш!

– Что? Ты сама говоришь что надо быть вежливой.

– Это другое.

– Чем другое?

Я посмотрел на Дарину. Она смотрела на Машу усталым, нежным, немного беспомощным лицом. Такое лицо я видел у нее только с сестрой.

– В следующий раз, – сказал я Маше.

– Ты всегда говоришь в следующий раз.

– Маша, – сказала Дарина. – Иди открывай.

Маша вздохнула с видом человека которого вечно не понимают. Пошла к двери. Скрылась. Мы стояли у подъезда. Февраль, темнело рано, фонарь над входом мигал иногда.

– Дальше сама, – сказала Дарина. – Иди.

– Угу.

Я не уходил. Она смотрела на меня секунду, две.

– Зор?

– Да.

– Иди домой.

– Иду.

Она развернулась. Пошла через двор к подъезду, он был в глубине, через арку, там темнее. Фонарь у той арки не горел совсем. Я смотрел как она идет. Что-то, нет не мысль, не решение, просто что-то тихое и неприятное шевельнулось внутри. Поздно. Двор. Темная арка.

Маленький город, но это не значит безопасный. Я пошел следом. Тихо, не окликая.

Услышал раньше чем увидел. Мужской нехороший голос. Тихий, с той интонацией которая хуже крика.

– Ну куда торопишься. Подожди.

Я прошел под аркой. Дарина стояла у подъезда спиной к стене, руки чуть подняты. Перед ней Семен. Близко, слишком близко, рука на стене рядом с ее головой. Блокировал.

– Не ломайся, – говорил он. Тихо, почти нежно ,это было страшнее всего. – Московский уедет. А ты здесь останешься, никуда не денешься, так что не ломайся.

– Семен!

– Решила ему дать? – сказал он. – Думаешь он на тебя смотрит? Ты нищая, Лаврова. Дочка убийцы. Ты для него никто, он поиграется…

Дальше я не слышал. Не потому что он замолчал.

Просто внутри что-то отключилось, как рубильник, резко, без предупреждения. То место где накапливается все что долго держишь. Мама в телефоне за три дня до, я торопился. Фотография переставленная с полки. Денис с улыбкой. И Дарина у стены, и его голос, тихий, нежный, страшный.

Схватил Семена за плечо и развернул. Он не успел даже удивиться.

Дальше было вспышками.

Его лицо. Хруст, не кость, просто снег под ногами. Моя рука. Его рука которая пытается закрыться. Белый снег вокруг. Что-то кричат, далеко, как через вату.

– Клим! Клим, стоп!

– Зор, хватит! Хватит!

Голос Дарины был близко, очень близко. Что-то обжигает лицо. Холод. Снег, она бросила снег мне в лицо, горсть, прямо в щеку. Я остановился. Дышу. Тяжело, быстро. Смотрю вниз.

Семен лежит на снегу. Не без сознания, шевелится, кряхтит, рука у лица. Кровь, темная на белом. Снег вокруг него примят.

Мои руки. Я смотрел на свои руки. Костяшки красные. Правая болит. Тишина. Поднял взгляд. Дарина стояла в двух шагах. Смотрела на меня. Не на Семена, на меня.

Лицо у нее было, я не умею это описать. Не ужас в том смысле в каком кричат и убегают. Другое. Как будто она видела что-то что не хотела видеть и теперь не знает что с этим делать.

– Дарина.

Она молчала.

– Ты...

– Я в порядке, – сказала. Тихо. Ровно. Слишком ровно.

Семен застонал. Перевернулся на бок. Медленно сел, держась за лицо. Посмотрел на меня снизу вверх. Что-то в его взгляде было, но не злость. Что-то другое. Почти похожее на страх.

– Сука, ты у меня за это еще ответишь, москвич.

Встал. Качнулся. Пошел не говоря ни слова через арку, не оглядываясь. Шаги по снегу. Потом тишина.

Мы с Дариной стояли в темном дворе. Фонарь не горел. Снег вокруг белый, чистый, и это пятно где лежал Семен, примятое, с темным. Я смотрел на свои руки. Денис. Гипс на две недели. Отец в машине, молчит всю дорогу. Едешь к Гале.

Я думал что научился останавливаться.

Я думал – сегодня получилось, этого пока достаточно.

Недостаточно.

– Зор.

Поднял взгляд.

Дарина смотрела на меня. Все то же лицо, сложное, закрытое, но что-то в нем живое и растерянное. Она редко бывает растерянной. Я это знал.

– Ты слышал что он говорил, – сказала она. Не вопрос.

– Слышал.

– И поэтому.

– Да.

Она молчала секунду.

– Ты не должен был, – сказала она.

– Знаю.

– Это мое дело. Я справляюсь.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Я не ответил сразу. Смотрел на нее, на каре в темноте, на зеленые глаза которые в темноте почти черные, на лицо которое умеет быть закрытым и сейчас не до конца закрыто.

– Не знаю.

Честно. Правда не знал. Она смотрела на меня еще секунду. Потом отвела взгляд.

– Иди домой, Зор.

– Дарина.

– Иди. Пожалуйста.

Последнее слово она говорит редко. Почти никогда. Я кивнул. Пошел через арку. Обернулся один раз, у выхода. Она все еще стояла в темном дворе. Смотрела в снег.

Шел домой и думал о ее лице, таком растерянном, живом, незакрытом. И о своих руках. И о том что я снова не удержался.

Только на этот раз из-за нее.

Это было другое. Не лучше и не хуже. Просто… другое.