Я ещё раз посмотрел туда, где раньше была граница. Ничего. Чистая равнина и рваный снег. Как будто узел выдернули, а дырку не зашили. И теперь всё держалось на общей конструкции мира, которая, судя по дрожи под ногами, начала шевелиться, подбирая новое равновесие.

Я сделал шаг. Потом второй. Проверяя, насколько слушается тело. Огонь внутри не спорил. Зато ощущение чужой работы оставалось — как будто кто-то держал меня за спину, чтобы я не свалился.

Ветер ударил снова, и дрожь под ногами отозвалась ещё раз.

Я выдохнул.

Ладно.

Если мир решил «вернуться к нормальной враждебности» — значит, дальше будет веселее.

По краю, где раньше враги держали аккуратную дистанцию, что-то изменилось.

Те, кто ещё минуту назад стоял, словно присматриваясь, пошли вперёд. Решение уже принято, и теперь вопрос только в исполнении.

Давление впереди перестало быть статичным. Оно потекло. Сжалось. Как фронт, который перестал быть линией и стал массой.

Их стало меньше. Это было очевидно. Аномалия и мои круги сделали своё дело. Но «меньше» в их случае всё ещё означало много. Плотная, уверенная группа. Около сотни недовольных врагов.

Отступать поздно, да и некуда. Автоматического «отойти и посмотреть» не получилось. Слишком плотное давление, слишком быстро они сокращали дистанцию. Если бы я сейчас начал отходить, то умер бы уставшим.

Поэтому я сделал шаг вперёд.

Чтобы встретить их «на грани», не давая окружить сразу. Хотелось начать бой там, где я ещё могу выбирать направление, а не внутри клетки.

Я видел их лица — не все, но достаточно. Ни ярости, ни азарта. Только сосредоточенность. Эти не ждали красивой схватки. Они ждали момента, когда можно будет закрыть.

Я выдохнул и сказал вслух — коротко, без интонации:

— Да чтож вас так тянет сдохнуть? Неужто надоело жить среди бесконечной метели?

Они ускорились синхронно. Шаг стал длиннее, движения плотнее. Фланги сместились ещё на полкорпуса. Пространство между нами схлопывалось, как если бы кто-то медленно сводил стены.

Я отметил про себя ещё одну вещь — важную и неприятную: теперь они не боялись зоны. Не смотрели под ноги. Не держали дистанцию «на всякий случай». Аномалии больше не существовало. Остались только мы.

И это означало простую вещь.

Теперь они не собирались меня выматывать.

Теперь они собирались меня добить.

Первый удар стал началом движения.

Я сразу ушёл в сторону — сместился, почти скользнул между двумя снежными гребнями, где ветер выдул лёд до камня. Там было неудобно стоять, зато атаковать им тоже не очень эту позицию. Противники вынуждены были растягиваться, перестраиваться, терять синхрон. Ровно этого мне и нужно было. Романтика, мать её.

Я двигался рывками. Вбок, по диагонали, зигзагами. Камни, провалы, низкие скальные выступы, занесённые снегом, — всё шло в дело. Каждый метр рельефа превращался в перегородку, задержку. Полсекунды, секунда, иногда меньше. Но именно из таких секунд складывается жизнь.

Магию я старался не расходовать. Немного магии на лезвия кинжалов, чтобы замедлить регенерацию ледяных, и всё. Огонь не пылал, а лип к металлу тонкой плёнкой. Ледяной, плотный. Он будто вытягивал тепло из воздуха вокруг. Раны от таких клинков заживали хуже, медленнее, с рывками. Этого хватало.

Вспышка, чтобы разорвать дистанцию. На долю секунды ослепить, сбить ритм, вынудить сделать лишний шаг.

Я чувствовал, как ледяной огонь внутри меня работает. Как катализатор злости.

Реакция стала резче. Мысли — короче. Решения — грубее. Тело отвечало быстрее, чем я успевал формулировать команды. И это было… неприятно. Словно внутри кто-то постоянно тёр наждаком по нервам, ускоряя их отклик ценой комфорта.

Противники не лезли кучей. Ни разу.

Они работали секторами. Пара — давление. Тройка — фланг. Ещё двое — перекрытие отхода. Периодически в воздухе схлопывались морозные конструкции, как сети, которые пытаются поймать траекторию. Я уходил из них за мгновение до замыкания, чувствуя, как холод скользит по спине.

Один раз почти не успел.

Оковы сомкнулись на уровне коленей, лёд вгрызся в броню, пытаясь зафиксировать суставы. Я не стал бить по ним магией — времени не было. Просто рванул, усилив тело до хруста связок. Лёд лопнул с мерзким звуком, будто ломали кость. Я перекатился через гребень, ушёл вниз, в провал, где снег был рыхлым, и там добил того, кто оказался слишком близко.

Я не считал убитых. Вообще.

Важнее был сам процесс. Они пытались загнать меня в тупик — участок между двумя скальными выходами, где рельеф сам по себе ограничивал манёвр. Я понял это за пару секунд до того, как они начали смещаться туда синхронно.

И сразу ушёл в другую сторону, через снежный склон, который выглядел неудобным, но давал главное — пространство.

Если бы я остановился хотя бы на полминуты — меня бы закопали и заморозили. Я конечно слышал о изобретениях архимагов холода для омоложения, но мне пока рано.

Ледяной огонь внутри подталкивал: быстрее, жёстче, резче. Я чувствовал, как он делает меня злее, как отодвигает усталость, но взамен оставляет внутри неприятную пустоту. Будто после каждого удачного манёвра кто-то забирал по кусочку тепла.

Но пока я двигался — я жил.

Первые двое с копьями зашли грамотно. Расфокусировали моё внимание, держали дистанцию, пытались поймать на ошибке. Идиоты, что с низ взять. Резко сблизился с тем, кто был справа, ударил по древку, не вкладываясь — просто надрез. Огонь сделал остальное. Дерево не загорелось, но стало мягким, вязким. Копьё повело, наконечник ушёл вниз. Второй сделал шаг вперёд — ровно тот, которого я ждал.

Я ушёл вбок, скользнул по насту, полоснул по внутренней стороне колена. Не глубоко. Просто по суставу. Лёд в ране не сомкнулся. Он начал тянуться, как мокрая глина. Противник потерял опору, рухнул. Я добил его сразу, без паузы, и только потом вернулся к первому — у того уже не было оружия.

Следующим оказался самый настоящий ледяной рыцарь. Тяжёлый, уверенный, с хорошей защитой. Он шёл медленно, прикрываясь, выжидая момент для толчка. Я не стал ломать щит. Просто провёл лезвием по кромке, дал огню коснуться поверхности. Он отступил на секунду, инстинктивно, почувствовав, как холодный огонь «липнет» к металлу.

Секунды хватило.

Я зашёл сбоку, вдавил кинжал под край наплечника, провернул. Рана не закрылась, а кинжал уже срезал буйную голову. Щит упал уже после тела.

Меня пытались просто схватить. Пара, слаженная, быстрая. Они не били, а хотели прижать неугомонного врага, задержать. Я позволил им почти дотянуться. Почти.

Снег под ногами был рыхлым. Я специально ушёл туда. В последний момент поскользнулся, ушёл из центра, развернулся на боку и полоснул по ахиллу ближнего. Не глубоко. Но достаточно. Он закричал — коротко, зло. Второй попытался добить меня сверху. Я встретил его, ударом в бедро. Огонь сделал своё. Он не упал сразу. Но вести себя начал как пьяная корова на льду.

Я двигался дальше, не задерживаясь. Каждый контакт — короткий. Каждый удар — завершённый. Я не оставлял «почти мёртвых». Теперь — нет.

И где-то между очередным рывком и очередным падением я поймал себя на мысли, сухой и неприятно удовлетворённой:

Вот так лучше. Наконец-то вы начали умирать нормально.

Физика плюс огонь. Просто. Работает. Эффективно. И, что особенно приятно, — экономно.

Нужно будет открыть бизнес по уничтожению ледяных великанов, когда домой вернусь.

Я не оставался на месте ни на секунду.

Бой расползся сам — стоило только задать направление. Я делал шаг, два, уходил в сторону, будто собирался прорываться, и сразу сбрасывал темп. Этого хватало, чтобы часть врагов ускорялась, выбивалась из общего ритма, шла следом плотнее, чем остальные. Эту часть я и забирал.

Погоня внутри боя. Не линия, а сеть коротких маршрутов.

Снежные насыпи работали лучше любых стен. Я уходил за гребень, исчезал на секунду — и этого хватало, чтобы строй ломался. Те, кто шёл первыми, теряли поддержку флангов. Те, кто шёл вторыми, запаздывали. Я возвращался не туда, откуда ушёл, а на шаг сбоку, и встречал уже не группу, а двоих-троих, которые ещё не успели понять, что остались одни.

Обломки скал резали пространство. Там нельзя было идти плечом к плечу. Там каждый шаг требовал внимания. Я использовал это. Пропускал первого, бил второго. Не давал им выстроиться. Не давал остановиться.

Трещины во льду были узкими, но глубокими. Я перескакивал их на ходу, не снижая скорости. Преследователи — нет. Им приходилось либо тормозить, либо прыгать вслепую. И в тот момент, когда они выбирали, я уже был сбоку.

Осыпь стала подарком. Там, где камень и снег уходили из-под ног, их габариты становились приговором. Я пробегал по краю, легко, почти скользя. Они лезли следом — и строй рассыпался окончательно.

В какой-то момент я использовал ветер. Короткая вспышка огня вверх — в воздух. Снег поднялся стеной, закрутился, на секунду превратился в белую пустоту. Этого хватило. Я сместился, сменил направление, исчез из их поля зрения. Когда снег осел, я был уже с другой стороны, и следующая группа пошла туда, где меня больше не было.

Я ловил себя на странном ощущении. Это не было удовольствием от убийств. Ни радости, ни злобы. Только чёткое, почти спокойное чувство контроля.

Всё наконец-то работало по моим правилам.

Я задавал темп. Я выбирал дистанцию. Я решал, где бой начнётся и где закончится. Они реагировали. Запаздывали. Исправлялись — и снова ошибались.

В один из коротких промежутков, когда очередная группа замешкалась у трещины, я даже позволил себе сказать вслух, между выдохами:

— Я уже думал, вы так и будете стоять на краю и делать умный вид.

Ответа не последовало. Да и не нужно было.

Бой продолжился, но уже менее весело.

После очередной связки движений я поймал себя на том, что пальцы дрожат, словно после долгой работы на холоде, когда вроде бы ещё слушаются, но уже начинают жить своей жизнью. Я сжал рукояти сильнее, проверяя, не пропадает ли контроль. Вроде всё в порядке. Пока.

Дыхание срывалось от нагрузки. Лёгкие втягивали воздух жадно, рывками, будто между вдохом и телом стояла тонкая, но упрямая перегородка. Я сделал пару шагов в сторону, ушёл за камень, дал себе полсекунды. Этого хватило, чтобы понять: тело уже на грани.

Ледяной огонь внутри скрёб каналы, словно тупым лезвием. Каждое включение усиления отзывалось неприятным холодом где-то глубже мышц, там, где обычно просто работает энергия. Теперь она работала с сопротивлением. Как будто я тащил не свою силу, а чужую, тяжёлую, плохо подогнанную.

Я перестал держать усиление постоянно. Раньше это было почти автоматически: включил — и пошёл. Сейчас так нельзя. Я это чувствовал слишком чётко. Держать фон — значит сжигать себя изнутри. Значит выгореть раньше, чем закончится бой.

Зато ручное включение оказалось плюсом. Неожиданным, но очевидным. Я стал включать усиление импульсами — на шаг, на удар, на уход. Включил — сделал. Выключил — переждал. Экономия выходила грубой, но рабочей. Там, где можно было пройти без усиления, я проходил. Там, где требовался рывок — давал его и сразу отпускал.

Тело ворчало, но слушалось.

Враги это почувствовали почти сразу. Давление стало плотнее. Они начали сокращать дистанцию быстрее, резче, наглее. Те, кто раньше держался осторожно, теперь шли на шаг ближе. Пытались навязать обмены. Проверяли, не сломался ли я окончательно.

Я злился. И одновременно ловил себя на весёлых мыслях.

— Ну вот, — вырвалось само собой, на выдохе. — Я усилился — и сразу работа нашлась.

Смех вышел короткий, злой, без радости. Но он помог. Сбросил напряжение в голове, оставил только расчёт.

Я снова сместился, дал огню коротко пройти по лезвиям, снял одного, ушёл под удар второго. Усиление — на долю секунды, ровно столько, сколько нужно, чтобы тело не подвело.

Это был не пик силы. Это была точка баланса. Хрупкая, скользкая, неприятная — но моя.

И если они думали, что я сейчас посыплюсь, — им стоило подойти ещё ближе.

К этому моменту бой перестал быть сплошным гулом. Он разорвался на отдельные эпизоды, связанные между собой только моим движением. Я больше не отбивался — я собирал остатки.

Первую группу я загнал в узкий каменный проход между двумя обледенелыми выступами. Не специально — просто побежал туда, где рельеф сам предлагал решение. Они полезли следом, уверенные, что числом продавят. Ошибка. В проходе их строй начал мешать им самим. Щиты цеплялись, копья упирались в спины впереди идущих. Я остановился, развернулся и работал почти спокойно. Резал, как хирург. Сустав, шея, снова сустав. Огонь делал своё дело: регенерация замедлялась, запаздывала, и этого было достаточно. Когда последний из них рухнул, проход уже был пуст. Всё лишнее утекло в снег, будто здесь вообще никто не умирал.

Дальше был склон. Неприятный, осыпающийся, с коркой льда под свежим снегом. Я специально пошёл вверх, заставил их карабкаться следом. Они были сильные, но тяжёлые. Им приходилось цепляться, держать равновесие, страховать друг друга. А мне — нет. Я работал сверху вниз, короткими выпадами, сбивая тех, кто сорвался. Один шаг не туда — и враг уже летит, бесполезно размахивая оружием. Я даже не всегда добивал. Склон делал это за меня. Внизу оставалась только тишина и следы, которые быстро заметало.

Третье столкновение вышло самым грязным. Я сделал вид, что выдохся. Замедлился, позволил им сократить дистанцию, даже дал одному почти дотянуться. Почти. В момент, когда они поверили, я выпустил короткую вспышку огня. Шаг вперёд, рез, ещё шаг. Усиление — импульсом. Потом сразу в ноль. Они не успели перестроиться. И уже не успели ничего.

Я заметил странную вещь: поле боя становилось чистым. Лёд принимал тела, снег сглаживал следы, камни снова выглядели как камни. Через минуту после очередной стычки можно было пройти и не понять, что здесь только что умирали десятки.

Когда я остановился, опёрся на кинжалы и позволил себе вдохнуть глубже, вокруг было пусто. Сначала тишина показалась подозрительной, потом — реальной.

Я оглянулся.

Остались единицы.

Их давление всё ещё ощущалось — слабо, но отчётливо. Отдельные точки.

Я выпрямился, убрал лишнее напряжение из плеч и поймал себя на простой мысли:

Почти все сваливают, кроме одного.

Он остался один. Даже ледяная дисциплина даёт трещину.

Враг стоял на чистом участке, где ветер выдувал свежий снег и оставлял серую корку льда. Тот самый эффект, когда кажется: природа специально расчистила площадку, чтобы никто не отвлекался.

Я замедлился сам. Когда вокруг толпа, ты работаешь на темпе: рвёшь рисунок, ломаешь им привычную картину боя, успеваешь за счёт хаоса. Здесь хаоса не было.

Он не бросался. Не рвался добить. Не делал вид, что ждёт «правильного момента». Он просто смотрел.

И это было хуже любого рывка.

В его взгляде не было пустоты. Не было бешенства, как у тех огневиков с безумным пламенем в глазах. Не было даже привычной для ледяных уверенности, что мир сам добьёт за них. Там была оценка — спокойная, методичная, почти человеческая.

Я поймал себя на неприятной мысли: этот тип не просто понимает, что происходит. Он понимает, как я это делаю.

Он сдвинулся на шаг. Небольшой, ленивый, как будто проверял, среагирую ли я. И я среагировал. Пальцы сжали рукояти сильнее, огонь по лезвиям пробежался тонкой плёнкой — ровно настолько, чтобы не погаснуть и не начать жрать меня изнутри.

Давление от него было другим. Собранным. Сжатым в точку. Как будто весь тот ледяной табор, который гнал меня по кругам, теперь свернулся в одну фигуру.

Я сделал вдох. Воздух режет лёгкие, шлем отрабатывает свою работу, огонь внутри держит тело в рабочем состоянии — но я чувствую, что ледяной огонь, тот самый, который я насильно вытянул из кристалла, реагирует на него иначе. Не как на добычу. Как на родню, которую лучше не трогать без крайней нужды.

Он снова посмотрел на меня — и я увидел в этом взгляде раздражение. Не ярость, не ненависть. Раздражение профессионала, которому испортили схему. Сломали красиво выстроенную охоту, превратили её в мясорубку, а потом ещё и забрали любимый арбалет.

И вот теперь этот профессионал стоит и решает, как меня закончить.

Я сместился вбок, проверяя снег. Плотный. Под коркой — камень. Отлично. Здесь не провалюсь, если придётся прыгать. Он чуть повернул корпус — ровно настолько, чтобы линия атаки осталась прямой. Экономно. Без лишних жестов.

В голове мелькнула мысль, что мне попался первый настоящий противник.