Свет у Насти на груди стал ещё тише — ровная, ламповая полоска, которой хватало только на то, чтобы видеть собственные ботинки и край камня. Всё остальное жило в полутьме: мост — как тёмное лезвие, пропасть — как кипящее чёрное море. Я ступил. Камень принял вес, под тонкой кожей подошвы отозвался ледяной ломотой. Второй шаг. Третий. Карабин позвякивал у бедра и одновременно успокаивал и бесил: если сорвусь, он успеет дернуть меня вверх — но сколько раз меня ударит о кромку, прежде чем мы остановимся?

— Держись ближе, — сказал я через плечо, и услышал, как Ольга, шагая след-в-след, едва заметно фыркнула: «Куда уж ближе». За ней, мягко переставляя ноги, шла Настя; Кир замыкал цепочку, и по редким цоканьям я понимал — он цепляет трос карабином, проверяя, что тот живой, не замёрз, и с хрустом сломается от первого рывка.

Ветер бил ступенями. Первая ступень — лёгкая, как выдох; вторая — толкала в грудь; третья — пыталась сорвать нас с места и бросить вниз. Я поймал ритм и шёл на «пустых» промежутках, но не по счёту — по телу. Когда воздух отступал, мы делали два коротких шага; когда налетал — прижимались к узкому борту моста голенями, переносили центр тяжести вперёд и стояли. Это был не марш — это было терпение, размазанное на миллионы микродвижений, в которых вся команда становилась одной звериной лапой, цепляющейся за камень.

Где-то под нами лопнул воздух — тонко, как натянутая струна. Из пропасти выстрелила молния. На миг всё, что кипело внизу, вспухло белыми прожилками: рухнувшая арка, обгоревшая балка, пустые рамы окон в никуда, тень, похожая на косную птицу с расправленными крыльями. Она была слишком большая, чтобы принадлежать чему-то живому. Но в этом месте понятия «слишком» не существовало.

— Казалось бы, после «Роя» мост — праздник, — пробурчал Кир. Голос у него дрожал не от страха — от того самого холода, который поднимался из глубины и въедался в кости. — Ага. Праздник желудка лабиринта.

— Помолчи, — попросила Настя тихо. Её голос звучал не слабо — сосредоточенно. Свет у неё на груди, казалось, реагировал на ветер и порой срывался на ребро, как солнечный зайчик по столу.

Мы миновали первую трещину — едва заметный шов поперёк моста, тонкую, как нитка, белёсую линию. Я отметился внутренне: назад, вероятно, будет сложнее — трещины любят отдавать прохожему накопленное. Впереди бортики исчезали совсем. Мост превращался в настоящую кромку ножа. Сбоку больше не было ни малейшего утешения в виде каменной «щеки», о которую можно упереться голенью. Только лента, ведущая сквозь голодную чёрную пасть.

Я перестал смотреть вперёд. Вообще. Только вниз, на ботинки, на три пустых сантиметра камня впереди, на манящий, почти прозрачный отблеск Настиного света. Уши сами выставили фильтры: перестали слышать далёкие удары, перестали слышать треск. Остался только ветер и наши шаги — сухое «чук-чук» по камню. Запястья ныли от напряжения, плечи горели — обожжённая плоть под ремнями меча отзывалась острой, злой болью. Хороший знак. Боль — значит, я здесь.

Мы продвинулись метров на тридцать, когда мост «вздохнул» снова. На этот раз не вниз, а сбоку, с лёгким скручиванием, будто где-то очень далеко его повели за край огромной, невидимой ладонью. Бедро само нашло центр тяжести, мои ребра встретили новый порыв ветра, и мы выстояли.

— По очереди, стараемся не падать, — сказал я. Ольга хмыкнула, но я чувствовал, как она напряглась: тяжёлые сапоги, которым нужны опоры, — не лучшая обувь для такой тропы. — Кир, если качнёт — не выпускай магию, сейчас - это пустая трата энергии.

— Понял, — выдохнул он коротко.

Я сделал ещё пять шагов. И… услышал. Не ветер. Голос. Мой мозг сперва отнёс его на счёт эха, но слова были слишком чёткими, и я знал эту интонацию так же, как знаю запах дома после дождя.

— Кирилл, — сказала мама. Спокойно, тепло, как будто зовёт меня ужинать из двора, где я слишком заигрался. — Сыночек. Не ходи туда. Там нет ничего. Поверни назад.

У меня сжались ладони, кожа на пальцах побелела. Я сделал ещё один шаг — носок к носку — и не повернул головы. Воздух пахнул мокрой шерстью варежек и супом из детства. Глупо. Чужой, дощент чужой запах тут, на краю пропасти. Я ничего не сказал. Молчание — единственная защита, когда у тебя изнутри учатся звучать знакомые голоса.

— Кирилл, — повторил тот же голос, ближе. Я видел — не глазами, а внутренним ухом — профиль, который не спутаешь: мягкая складка у губ, тёмные волосы, собранные в пучок, россыпь бесхитростных морщин у глаз. — Ты же обещал. Не уходи.

— Оля? — тихо позвала Настя.

— Тс-с, — отозвался Кир. Он тоже слышал. Или своё.

Я сделал ещё один шаг. И теперь услышал то, чего боялся больше всяких мостов: голос, который по-прежнему мог разрезать мне грудь одним словом.

— Вернись домой, — сказал отец Ольги. Холодно, без эмоций. — Ты не Хованская, раз уж щит твой не может сдержать удары слабых тварей. Стань кем-нибудь, кто не позорит род. Вернись — подпишем бумаги.

Ольга будто бы и не вздрогнула, но я почувствовал, как в руку, сжавшую мой ремень, ударила нервная дрожь. Шаг — ещё шаг. Голос её отца прошёл через нас, как ледяной столб: не касаясь, сжигая.

— Это не он, — сказал я. — Это всё проделки лабиринта.

— А если я хочу, чтобы это был он? — спросила она негромко. Без истерики. Просто поранилась о память. — Чтобы всё оказалось так просто, как подпись на бумаге.

— Тогда подожди, пока дойдём, — сказал я. — И подпишешь, если останемся живы.

Ветер ударил справа. Настя пошатнулась и на мгновение прижалась к моей спине. Её свет подрагивал, как огонь свечи в сквозняке. Я слышал, как Кир сзади выругался шёпотом — на себя, на мост, на этот чёртов воздух. Он всё ещё шёл, но тяжёлая, тянущая боль от ожога рвалась в голос.

Пропасть снизу зашипела. Я не придумал этому звуку другого слова. Она зашипела, как масляная сковорода, на которую вылили воду. Из белого тумана поднялось нечто: колонна тени, в которой бледно поблёскивали крошечные, будто стеклянные глаза. Она протянулась к мосту, остановилась в двух метрах от нас, и в дрожащей её поверхности, как в тёмном зеркале, мелькнули лица. Сначала чужие. Потом знакомые. Кирины — с устремленным в бесконечность взглядом. Настины — слезящиеся, упрямые. Ольгины — острые, с дыханием, которое по-настоящему, впервые, сорвалось с ритма. Я увидел своё. И мне стало нехорошо.

— Не смотри, — сказал я. — Это не зеркало. Это хищник. Он копирует, чтобы приблизиться, чтобы запутать.

Я протянул руку, без огня, просто ладонью, и коснулся воздуха между нами и тенью — так же, как раньше я давил стеной воздуха. На этот раз ничего не вышло. Там не было плоскости, которую можно «уплотнить». Только липкая пустота. Ловушка, в которую легко попасть. Рефлекс не сработал — и слава богам. Иначе я бы сам упёрся в ничего и потерял равновесие.

Мы прошли. Шаг. Ещё один. Тень скользнула вдоль моста, как змея — вдоль сапога, и исчезла вниз. Когти по стеклу. По камню — тонкий звук, который сводит зубы. Я поймал себя на том, что смеюсь. Тихо, беззвучно, в груди. Лабиринт решил вытащить на поверхность всё, чего я боюсь. Старый приём. Опасный. Эффективный.

— Кирилл, — сказала мама. На этот раз рядом. Слева. — Ну пожалуйста.

— Прости, — сказал я не ей. И шагнул.

Где-то за спиной глухо коротко чертыхнулся Кир — задержался на полступни, карабин натянулся и вернул его в линию. Ольга стиснула зубы так, что я это услышал. Настя дышала неглубоко, чуть слышно, словно боялась стронуть воздух.

Впереди мост слегка изогнулся влево. Перил не было. Бортика тоже. Только тонкая линия камня и ветер. Я почувствовал, как мышцы в ступнях превращаются в стальные канаты. Вспомнил, как мы бежали от «Роя», когда стены стремились нас прижать, и понял: сейчас проще. Там время толкало нас в спину; здесь время вязло, как мёд. Здесь можно успевать выжить, несмотря на страх.

Левее из тьмы на миг высветилась молния — длинная, как струна. Свет ударил по глазам, и я увидел… не пропасть. Двор. Скамейку под липой. Конверт в руке, жёлтый, плотный, хрустящий. И на конверте — печать с гербом императорской канцелярии. Я видел себя — там, где меня никогда не было. Видел, как я открываю письмо и читаю: «Дорогой Кирилл…» Я видел, как разворачивается жизнь, в которой мне не нужно сражаться за каждый метр с тенями. Жизнь, где мосты — каменные, широкие, с перилами.

— Хитро, — сказал я вслух. — Но не сегодня.

Эта жизнь, как и тень, съехала вниз, назад, в котёл пропасти. На её место встала другая картинка. Более честная и более ядовитая. Я — с дубиной огра в руках, ещё в первом зале. Кровь на лице, на пальцах. И выражение. То самое, из-за которого Настя потом боялась смотреть мне в глаза. И голос — не мамин, не отцовский. Мой. «Тебе нравится», — сказал он. И это было похоже на правду. А правду труднее отгонять.

— Нравится, — сказал я себе. — Когда мы остаёмся живы. Всё остальное отложим.

Слева шорох — Ольга сбилась на полшага. Я застыл, позволяя ей выровняться. Она смотрела вперёд, как в прицел, и казалась собранней, чем я видел её за последние часы. Однако голос в пропасти, подражающий её отцу, нашёл способ ударить точно.

— Смотри на меня, — сказал я ей мягче, чем хотел. — На спину. Не туда.

— Вижу, — отрезала она. И добавила еле слышно: — Не дай мне упасть.

— Не дам, — сказал я.

Мост стал шире — или мне так показалось. Три ладони вместо двух. Ветер сменил тон, перебрался с резкого на низкий. Из глубины донёсся стон — не человеческий и не звериный, просто звук камня, который работает. Пропасть, казалось, устала нас пугать. Или готовила что-то ещё.

Мы добрались до середины пролёта. Я остановился. Ветер стих. Внизу воцарилась торжественная, неправильная тишина, как перед тем, как оркестр возьмёт первую ноту. Свет у Насти дрогнул — и погас на долю мгновения. За эту долю мгновения я понял, что будет дальше.

Край моста передо мной стал стеклянным — не на вид, на ощущение. Под подошвой исчезла зернистость, ступня поехала, и только сухожилия в щиколотке удержали меня от того, чтобы разложиться на камне как кукла. В ту же секунду слева, в пустоте, зажглась гирлянда огоньков — как будто кто-то зажёг свечи внизу и поднял их к нам. И эти огоньки начали складываться в контуры лиц.

Чужие. Мои. Наши.

Женщина, которой я помогал выносить детей из пылающего дома за год до Академии. Она улыбалась мне виновато, так, как улыбаются живые, у которых кончились слова. Парень, который остался у Московского разлома, из-за меня и моего света. Учитель из Подмосковья, который погиб так быстро, что у меня не было шанса даже рассердиться — только вернуться и закрыть ему глаза. Мама. Папа. И я — опять — с дубиной, и опять — с кровью, и теперь на лице у меня — улыбка. Не хищная. Просто… уставшая.

— Назад, — сказал кто-то внутри нас. Это не был голос лабиринта. Это был наш собственный шёпот. — Дальше нельзя.

Я сглотнул. Стало сухо, хотя воздух был мокрым. Мост дышал едва заметно, как если бы только что что-то тяжёлое прошагало по нему до нас — и остановилось.

— Идём, — сказал я. — Не оглядываясь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Слева и справа тени тянулись к нам, но не касались. Они показывали. Они предлагали: смотри, вспоминай, выбирай. Они знали, что мы истощены, что энергетические структуры опустошены. Они знали, куда нажимать. И поэтому я перестал делать самое основное — перестал отвечать. Я позволил им говорить. Пусть гул прокатывается внутри, пусть показывает кино. Пока ноги помнят, что такое вперёд, мир имеет право на свои беседы.

Ольга выдохнула зло, коротко, но уверенно. Настя прижала к груди кристалл, и свет у неё стал ровнее, как будто сам концентратор понял: сейчас от его спокойствия зависит, останемся ли мы людьми. Кир сзади перестал шутить и стал тише тени. Дыхание едва слышно, шаги — бесшумны. Я почувствовал, как в мою левую кисть вцепилась его правая — не хватка, а касание, на миг, как у ребёнка: «я здесь». Я тоже здесь.

Ветер снова набежал и прижался к нам лицом. Он пах озоном и железом, как перед дождём на вокзале. Он пытался укусить. Мы подставили ему плечи и пошли дальше.

Мост начал приподниматься, почти незаметно. Поднявшись на полшага, он стал шире — ещё ладонь. На ощупь — надёжнее. Я не поверил. Лабиринт был щедр только для того, чтобы отобрать с процентами. Но мы приняли этот подарок, потому что психология походов проста: на каменном ребре упрямство ценится выше подозрительности.

Внизу вспыхнула ещё одна молния. На миг мы все стали чёрными силуэтами на фоне белого рассвета. На миг весь мир стёрся до линий: мост — линия, мы — линии, тени — пятна. И мне стало смешно ещё раз. Кто-то действительно решает судьбу, рисуя по чёрному стеклу мелом, а потом смахивает ладонью. Мы просто должны успеть пройти до того, как пальцы коснутся доски.

— Кирилл, — снова сказала мама. И это был уже не лабиринт. Это были просто нервы, перемешанные с воздухом и голодом. Я кивнул ей — не в пропасть, в себя, — и сделал ещё шаг.

Краем глаза я заметил, как у Ольги дрогнула голень — судорога. Я остановился. Она выругалась сквозь зубы, не громко, и перехватила трос карабина другой рукой.

— Сколько ещё? — спросила она, не называя меня по имени.

— Полста шагов, — сказал я. Я не считал. Я знал. Так бывает: тело само рисует карту.

— Тогда расскажи что-нибудь смешное, — сказала Ольга.

— Встретимся на другой стороне, — сказал я. — И я попробую.

Она усмехнулась, очень коротко, и мы двинулись дальше.

Свет у Насти чуть поднялся, высветив полоску моста шире. Кир поджал локоть с ожогом к корпусу — так меньше выворачивало плечо при качке. Я поправил ремень меча. Камень под ногами был теперь шершавее, как будто мы вышли из стеклянной зоны в песчаную. А потом — внезапно — оказался мокрым. Не мокрым от дождя — от конденсата. Сырость выступила, как пот на коже.

— Осторожно, — сказал я. — Переход.

Мы перестроили шаг: короче, ниже, ближе к камню. Прикосновение подошвы к мосту стало почти лаской — аккуратным, бережным движением, как если бы мы не шли, а гладили поверхность. Внизу из-за пара поднялась ещё одна тень. Она была выше остальных и толще, как дым от мокрых веток. Внутри неё, в центре, было светлее, чем вокруг, и там, в этом «окне», я снова увидел своё лицо. И понял, что улыбаюсь не уставшей улыбкой. Я улыбался, как человек, который дошёл до половины и не собирается умирать на середине.

— Дальше, — сказал я себе. — Дальше, блин.

Мост наконец пошёл на спад. Полоса камня расширилась ещё на ладонь, бортик вернулся — сначала на мгновение, небольшим выступом, потом — уверенно, по щиколотку. Ветер ослаб. Уши снова начали слышать что-то помимо собственного сердца. Внизу звуки отступили. Пропасть устала. Или просто отвернулась.

Мы вышли из тягучего места, как выходят из воды. С последним шагом на сушу я почувствовал, как отцепляются от ног тяжелые водоросли — липкие, вонючие сомнения, которые цеплялись за нас всю дорогу. Я ступил на площадку с той стороны — такую же, как и с этой: шершавый камень, низкий борт, сквозняк. И только тогда понял, что ладони у меня в крови: ногти врезались в кожу так сильно, что оставили полукруги.

— Я больше никогда не буду смеяться над узкими тропами в сказках, — сказал Кир, отпуская карабин. Голос у него дрожал, но глаза были живые — с огнём, который он не пытался пока зажечь вовне. — Там хоть финал известен заранее.

Ольга присела на корточки и упёрлась лбом в колени. Не от слабости — чтобы снять спазм ногах. Настя стояла, прижав кристалл к груди обеими ладонями, и свет её впервые за долгое время не дрожал — ровный, тёплый, человеческий.

Я обернулся. Мост позади выглядел так, будто его никогда не было: тонкая, едва заметная линия, которую глаза тут же забывают. Внизу всё ещё что-то шевелилось, но мы уже не были частью этого шевеления. Мы были по эту сторону. Пока.

Я вдохнул. Воздух пах камнем и железом. Пах победой — крошечной, никому не нужной, кроме нас четверых. Пах тем, что можно назвать надеждой, если не придираться к словам.

— Идём, — сказал я. — Пока место помнит, что мы живые.