82 год, колбаса в прямом эфире

Не пошёл я за эту страшную железную дверь, ну её, подождёт до завтра, а вместо этого захватил из холодильника пакет с колбасой двух видов и отчалил от этого берега к другому — отдыхать и набираться сил. Дорога от кольца моего автобуса к дому проходила мимо продовольственного магазина под завлекательным названием «Гастроном №2». Решил зайти чисто из любопытства, чем там кормят народ на 65 году советской власти…

Колбасы, как и ожидалось, не было ни в каком виде — ни в копчёном, ни в варёном, ни даже в ливерном. Вместо этого на пустых витринах сиротливо лежали грубо сработанные колбасные муляжи из картона. Ну окей, вздохнул я, посмотрим другие отделы… молоко хотя бы в очередь, но имелось, в поллитровых бутылках за 28 копеек и в литровых за полтинник. О, а ещё и в треугольных упаковках этот товар лежал, это совсем уже по 16 копеек шло. Весёленькие красно-синие тетраэдры… да, цвета, как у футбольного клуба ЦСКА. Дырявые они, как я помню, очень часто были — пока до дому донесёшь, половина выльется. Рядом притаился буковинский почему-то сыр — ни костромского, ни пошехонского, ни российского даже в проекте не значилось, а вот с западной границы Украины почему-то лежал, но брали его неохотно, сколько я помню, из-за специфического привкуса.

Заглянул для очистки совести в кондитерский отдел — ну хотя бы с конфетами в Стране Советов всё хорошо было, лежал широкий ассортимент большими кучами, от дешёвеньких леденцов до дорогущих трюфелей. И шоколадки типа «Алёнка» тоже… здесь же и кофе в зёрнах имел место — народ ещё не распробовал свежесмолотого и свежесваренного, поэтому никому он и не нужен был, зерновой.

А когда вышел, долго ещё размышлял над этимологией названия этих торговых заведений — приставка «Гастро» ну никак у меня с едой не связывалась, а всё больше с болезнями и врачами, гастрит, гастроэнтеролог, гастроскопия, всё это хорошему аппетиту мало способствовало. Странно, что магазины, где телевизоры продавали, не назвали Окулист-торгами, например…

Мамы дома не было, так я выложил свою колбасу в холодильник (Ока, производства Муромского завода имени Серго Орджоникидзе), да и пошёл встречать её с работы, погода хорошая, почему бы и нет. Пока брёл через парк, размышлял о диалектике развития социализма на примере варёной колбасы. Кто-нибудь сможет мне объяснить, почему именно этот продукт стал символом той самой кривой дорожки, куда зарулил советский лагерь в итоге своего развития? Ну да, в 90-х годах в магазинах появились долгожданные 300 сортов колбасы, но счастья это как-то не прибавило. А сейчас, на рассвете 80-х все хотят трёх вещей — джинсов, пластинок с популярной западной музыкой, ну и этой самой колбасы, чтоб без очередей. Нет, ещё свободного выезда, это тоже есть в числе хотелок, но не на первых местах.

И что с этим можно сделать, в смысле с колбасой этой грёбаной, спросил я сам у себя. И сам же себе ответил — поднять цены, да и дело с концом. Когда на рынке наступит равновесие между предложением и спросом, мигом исчезнут очереди, и колбаса, пусть не 300 сортов, но хотя бы десяти-пятнадцати будет лежать на прилавках абсолютно свободно. И торгово-закупочная мафия сама собой сдуется и переключится на что-нибудь другое. И исчезнут без следа гигантские очереди, ещё один символ развитого социализма. Но так же нельзя, возразят мне идеологи развитого социализма, у нас же общество справедливости и гуманизма, и цены если и повышают, то на товары не повседневного спроса… это же противоречит всем установкам марксизма-ленинизма, наконец. Ну тогда надо подкорректировать установки марксизма, со вздохом отвечу им я, потому что рынок, где командуют покупатели, всегда был и будет много лучше рынка продавца… точнее даже и не продавца, как сложилось в наших реалиях, а толстомордой торговой мафии.

За этими ментальными беседами сам не заметил, как парк закончился и потянулись правильные квадраты хрущёвок, а между ними и та самая школа, где мать работала. Вахтёров и рамки металлоискателей в этом времени пока не придумали, так что я проник внутрь абсолютно безболезненно. Поднялся на второй этаж и прочитал расписание уроков, из которого вынес, что у мамы сейчас закончится последний урок в девятом-А классе, геометрия, третий этаж, 35 комната. А тут и звонок на перемену дали, коридоры школы немедленно заполнились учениками и ученицами, громко галдящими на разные голоса. А тут и мать вышла из класса, со стопкой тетрадей в одной руке и классным журналом в другой.

— Ты чего тут, — встревожилась она, узрев меня, — случилось что-нибудь?

— Нет-нет, — поспешил успокоить её я, — просто мимо шёл, решил зайти. Ты ведь сейчас домой пойдёшь?

— Да, бумаги в порядок только приведу и с завучем поговорю — тогда и пойду.

— Ну я подожду тебя на улице, — сказал я и развернулся к выходу.

А ученики (и особенно ученицы) девятого-А тем временем вовсю глазели на меня — ну ещё бы, дети учителей тут редко, наверно, появляются. Некоторые из учениц, кстати, были вполне созревшими и сексуальными на вид девушками… жаль, что им только по 16 лет.

На улице я решил мороженого прикупить, своего любимого пломбира с розочками — ларёк по продаже этого добра тут в пределах пешеходной доступности имелся. И не заметил, как одна ученица увязалась за мной следом.

— Купишь мне мороженку, расскажу кое-что, — сказала она мне в спину.

Я обернулся… ну ничего так девочка, длинноногая и привлекательная, и даже уродская школьная форма в коричневых тонах её не сильно портит.

— Тебя как звать-то? — спросил я, вручая ей стаканчик.

— Зина, — сказала она, немедленно откусив треть мороженки.

— Зина-корзина, значит, — зачем-то срифмовал её имя я, — ну и что у тебя за информация?

— Твоя мать недавно обследование делала, — сказала она, справившись с мороженым, — а обследовал её мой отец, он в 40-й больнице работает.

— Так-так, — только и смог ответить я, — что за обследование, какие итоги?

— У неё онкология, вторая стадия, — продолжила она. — Нужна операция, причём немедленно, а она согласия не даёт.

— Мда… — задумался я, — спасибо тебе, Зина, я постараюсь принять меры. На вот держи — конфет себе купишь, — и я протянул ей зелёную трёшку.

— Стой, — скомандовал я ей, когда она уже развернулась уходить, — у отца как фамилия?

— Такая же, как у меня — Лебедев. Имя-отчество Иннокентий Антоныч, — с готовностью сообщила она, — можешь телефон записать, — и она продиктовала шесть цифр

— Рабочий? — уточнил я.

— Не, на работе его сложно поймать, домой звони после семи вечера, — и она скрылась за углом ближайшей хрущевки.

А я доел своё мороженое и присел на скамеечку под липами, весь наш район почему-то был этими деревьями засажен. Ждать пришлось не слишком долго, с полчаса где-то — и вот мы уже возвращаемся через парк к дому. Хотя день был не выходной, но всё равно почти все парковые заведения функционировали.

— Может на карусели прокатимся? — показал я на огороженный квадрат, в котором дислоцировались все аттракционы, а именно — цепочная карусель, колесо обозрения, качели-лодочки и совсем уже детсадовский круг с лошадками и оленями.

— Да я вроде уже вышла из детского возраста, — улыбнулась она.

— Так и я тоже вышел, и что? — задал я логичный вопрос, — на карусельке прокатиться теперь нельзя что ли?

— Ну пойдём, умеешь ты уговаривать, — согласилась она, — на колесо. Сто лет на таком не каталась.

— Как физрук-то? — спросил я, когда а взял два билетика по 10 копеек и мы уже унеслись в поднебесье (колесо было не таким, конечно, как Лондон-Ай, но вполне приличной высоты).

— Исправился, — со счастливой улыбкой ответила она, — даже цветы один раз подарил.

— Ну надо ж, — заставил я себя удивиться, — кто бы мог подумать… а чего там у тебя с обследованием? — подвёл я беседу к нужной точке.

— А ты откуда знаешь? — строго спросила она.

— Птичка на ухо нашептала, — отговорился я, — знаю и точка.

— Догадываюсь я про этих птичек, — пробормотала она, но продолжила тему, — ну да, была в 40-й больнице, пока ты в колхоз ездил, — и она затормозила на этом месте.

— И что там наобследовали? — подтолкнул её я.

— Бластому какую-то, — выдавила из себя она, — хотят операцию делать.

— А ты чего?

— А я боюсь — вдруг зарежут… жила себе спокойно сорок лет и ещё столько же проживу без всяких операций.

— Ясно, — притормозил обсуждение, — а я из Москвы колбасы привёз.

— Правда? — обрадовалась мать, но скорее не колбасе, а смене темы, — а какую?

— Кило языковой и батон одесской.

— Теперь заживём, — оживилась она, — у нас в школе набор дадут только к 7 ноября…

На этом наш разговор сам собой увял, мы вылезли из кабинки колеса обозрения, когда оно сделало три полных круга, и направились к дому, тут уже совсем недалеко было.

А я по дороге почему-то задумался про эти вот продуктовые наборы, ещё один бич социалистического пути развития. Выдавали их практически во всех учреждениях 3–4 раза в год — обязательно на Новый год и к 7 ноября, прочие даты варьировались. Могли и к 8 марта дать, могли и к 1 мая, а то и просто в обычный непраздничный день. В состав их почти обязательно входила колбаса, варёная или копчёная или оба вида сразу. А ещё бывали такие дефицитные вещи, как индийский чай со слоном, растворимый кофе производства Днепропетровского завода пищевых концентратов или даже Индиан-инстант (получаемый Союзом путём хитрых взаимозачётных операций с Индийской народной республикой). И ещё там бывали баночки зеленого горошка, сгущенного молока, майонез (который тоже был жутчайшим дефицитом и обычно оставлялся стоять в холодильнике к праздничному оливье) и даже красная икра.

И не надо путать заказы, которые выдавали на службе, со специальными магазинами «По заказам» — их обычно 1–2 штуки на район имелось. Здесь тоже продавали дефицит, но с обязательной нагрузкой сверху — с тем, что лежало на прилавках годами и не распродавалось. Мука, крупа, сахар, макароны, несъедобный суп в пакетиках и тому подобная ерунда. В итоге цена дефицитного товара взлетала чуть ли не вдвое, это мало кому нравилось… поэтому большой популярностью заказные магазины не пользовались, в отличие от наборов на работе — там-то всё по госцене шло.

Заодно анекдот вспомнил, который оценят только старожилы, заставшие эпоху развитого социализма… бабка в очереди рассказывает соседке — как они там живут, при капитализме-то, даже не знаю, голодают наверно, а у нас хоть наборы к праздникам подбрасывают…

А вечером я позвонил врачу из 40-й больницы, не со своего телефона, упаси бог, конечно, на улицу вышел к ближайшему автомату. Трубку взяла та самая Зина, она сразу и позвала отца.

— Здравствуйте, Иннокентий Антоныч, — сказал я в трубку, — извините за беспокойство, но я Петя, сын Клавдии Петровны Балашовой, она у вас обследовалась вот только что…

— Петя, говоришь? — ответил он, — это хорошо, что ты Петя… знаешь, это разговор не телефонный, ты лучше завтра приходи в нашу больницу… часов в шесть вечера… спросишь в приёмном покое, как меня найти, вот там и поговорим.

— Замётано, — ответил я, — завтра в шесть вечера.

А совсем уже в ночь мне на домашний позвонил Аскольд… да-да, я ж ему свой номер давал когда-то, но использовал он его в первый раз.

— Привет, — сказал он, — Камак, как жизнь?

— Да примерно такая же, как с утра была, — ответил я, — принципиально ничего не изменилось.

— Я вот чего звоню-то, — продолжил он, — Мишку Шифмана знаешь?

— Знаю, конечно, — сказал я, — он нам видик собирается продавать.

— Так ты вот чего — сломался Мишка, так что не починишь, забудь и про видик, и про Мишку…

— Это почему же? — спросил я.

— Взяли его… сам понимаешь кто. Завтра если тебя вдруг будут про это дело спрашивать, то ты ничего не видел, не слышал и не знаешь…

— А что, будут спрашивать? — озаботился я.

— Не факт, что точно будут, но могут… и спрячь все ленты и диски, с которых ты книжки печатал… или лучше сотри содержимое — от греха подальше. Это тоже проверить могут.