Отвечать на этот вопрос честно было чистым безумием. Но просто стоять и молчать было ещё хуже. Сайс смотрел на моего спутника, и с каждым мгновением этой тишины его лицо становилось старше.

— Вы образованный человек, Сайс, — тихо сказала я. — Думаю, вы уже ответили себе сами.

— Нет. — Он покачал головой. Медленно, словно она стала очень тяжёлой. — То, о чём я подумал, невозможно, госпожа. Этого не может быть.

— Сегодня вечером открылся разлом. Вы слышали колокола. Весь город их слышал.

— Колокола звонят по любому поводу. — Он говорил быстрее, чем обычно, и певучий акцент проступал в его речи всё отчётливее. — Гроза. Знамение. Пожар на другом берегу. А это... — Он коротко кивнул на неподвижную фигуру в плаще. — Это может быть болезнь. Я слышал о снадобьях, от которых заливает глаза чернотой. Или намеренная маскировка, чтобы ввести в заблуждение. Удачная подделка, рассчитанная на впечатлительных.

Мой спутник слушал всё это с выражением вежливой скуки. Потом неспешно повернул голову к ближайшей лампе и выдохнул.

Огонёк за стеклом присел, съёжился и умер. Следом, один за другим, погасли ещё три, по всей длине коридора, словно кто-то невидимый прошёлся вдоль стены и прищипнул фитили пальцами. Тьма мягко сомкнулась вокруг нас. Остался единственный светильник в дальнем конце, и в его дрожащем свете чёрные глаза моего спутника казались двумя дырами, прорезанными в мире насквозь.

— Подделка приносит свои извинения, — сказал он.

Стало слышно, как Сайс сглотнул.

— Верните свет, — очень ровно попросил он.

— Как скажете.

Лампы ожили разом, все четыре. Сайс не вздрогнул. Он вообще не пошевелился, только костяшки сжатых кулаков побелели, и мне на короткое мгновение стало его отчаянно жаль. Несколько часов назад я сама стояла на мосту с этим же выражением лица.

— Сайс. — Я шагнула ближе. — У нас очень мало времени. Инквизиция уже подняла весь город. К утру дознаватели начнут прочёсывать нижние кварталы, и есть надежда, что купальни они обойдут стороной, потому что бесполезно искать мага пустоты среди ему подобных. К тому же он, — я метнула взгляд на повелителя, — ослаблен и вряд ли представляет угрозу. Помогите нам избежать беды, Сайс.

— Беда придёт в любом случае, маленькая леди. — Мой спутник изучал погасший фитиль с ленивым любопытством естествоиспытателя. — Не обманывайте доброго человека. Разница только в размерах беды. Второй раз заживо меня не похоронят. В прошлый раз я вежливо пришёл на переговоры, и мне это дорого обошлось. Больше я на переговоры не хожу.

— Вы не помогаете, — процедила я.

— Я предупреждаю. Честность нынче редкость, цените.

Сайс перевёл взгляд с него на меня. Потом обратно. В полумраке коридора его глаза лихорадочно блестели.

— Вы понимаете, что вы сделали, госпожа? — глухо спросил он. — Вы понимаете, кого привели под эту крышу?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаете. — Он оттолкнулся от стены. — За одно то, что он переступил этот порог, инквизиция сожжёт купальни вместе со всеми, кто в них дышит. С рабами, с прислугой, с поварами. Здесь шесть десятков живых людей, и ни один из них не выбирал участи в этом заведении. Вы втянули их всех, когда открыли эту дверь.

— Знаю. — Я выдержала его взгляд. — И поэтому прошу, а не приказываю. Выгоните нас, и я уйду. Поищу другое место. Правда, к рассвету нас возьмут, и я совсем не ручаюсь, что этот… — я снова взглянула на чудовище из бездны, лениво растянувшего губы в усмешке, и сглотнула. — Не ручаюсь, что вообще кто-то выживет, когда его захотят запихнуть обратно.

Он ещё раз посмотрел на моего спутника. Тот ответил безмятежным взглядом человека, у которого в запасе вечность и который никуда не торопится.

— Идёмте, — коротко бросил Сайс и первым шагнул в глубину коридора.

Он вёл нас вниз, чёрными служебными лестницами, мимо запертых дверей, из-за которых тянуло щёлоком и влагой. Чем ниже мы спускались, тем проще становились стены. Мозаика кончилась. Кончились лампы с ароматным маслом, пошли чадящие сальные плошки. Где-то за стеной мерно ухала вода в трубах, питающих верхние бассейны, и от этого звука казалось, что всё здание дышит.

Нам дважды встретились люди. Молодая прачка с корзиной мокрого белья вжалась в стену, пропуская нас, и всё время смотрела в пол. Потом сутулый старик с ведром золы. Он тоже смотрел в пол. Я поймала себя на том, что в прошлой жизни бывала в богатых домах десятки раз и не смогла бы вспомнить ни одного лица тамошней прислуги. Ни единого. Они всегда смотрели в пол, а я всегда смотрела сквозь них.

Под самым фундаментом, в тесной каморке без окон, Сайс остановился у окованного железом сундука и откинул крышку.

Внутри, на тёмном сукне, ровными рядами лежали бронзовые браслеты. Десятка два, тускло отсвечивающих в неровном свете. На каждом стояло фирменное клеймо купален.

— Их надевают на новоприбывших, — пояснил Сайс, не глядя на нас. — До оформления бумаг. Купчие идут через городскую управу неделями, и всё это время человек уже носит бронзу и уже работает. Никто не спрашивает у раба бумаг. Никто вообще ничего не спрашивает у раба.

Он взял верхний браслет, взвесил на ладони и повернулся к моему спутнику. Впервые за вечер посмотрел ему прямо в лицо.

— Вы понимаете, что это, — сказал он. Это был вопрос без вопросительного знака.

— Понимаю лучше, чем ты думаешь. — Мой спутник разглядывал бронзовое кольцо с непонятным мне выражением. — Ошейник. У вещи много форм и одна суть.

— Тогда вы понимаете и другое. Здесь, внизу, вы будете истопником. Немым истопником, потому что ваш выговор не спрячешь, а немого никто не станет расспрашивать. Вы будете носить воду, таскать уголь и молчать. На вас будут смотреть, как на мебель. Обращаться к вам будут, как к мебели. Если вы хоть раз ответите так, как вам сейчас хочется мне ответить, мы все умрём. — Сайс протянул браслет на раскрытой ладони. — Решайте.

Повисла пауза. Долгая, нехорошая. Я успела представить себе четыре или пять способов, которыми четырёхсотлетний владыка может ответить на предложение добровольно надеть рабскую бронзу, и ни один из этих способов мне не понравился.

А потом мой спутник хрипло рассмеялся.

— Прятать владыку Бездны среди рабов, — сказал он с явным удовольствием. — В этом что-то есть.

Он закатал рукав и протянул руку. Сайс защёлкнул браслет на бледном запястье коротким привычным движением, которое сказало мне о его собственной жизни больше, чем любые слова. Бронза глухо звякнула. Мне показалось, что по ней пробежала тонкая изморозь и тут же растаяла.

— Наши посетители не смотрят рабам в глаза, — тихо сказал Сайс. — Вообще никогда. Поверьте человеку, который проверял это восемь лет подряд. Ваши глаза здесь никто не увидит, потому что никто не станет в них заглядывать.

— Глаза не такая уж проблема, — хмыкнул Рэйнд и на секунду их прикрыл, а когда открыл, мы с Сайсом увидели обычные тёмно-карие радужки и чёрные зрачки. Правда, Повелитель слегка покачнулся и опёрся рукой о стену. Ему явно нужно было восстановиться, а не использовать магию сейчас. Даже такая мелочь делает его слабее.

Я молчала. Мне снова стало не по себе. Если инквизиторы его поймают, отпор он дать не сможет. Но ведь и обратно в Бездну его не смогут вернуть — ключа больше нет. В таком случае, его просто убьют.

Мой спутник тем временем стянул дорожный плащ, оставшись в простой чёрной рубахе, и огляделся в каморке с видом путешественника, оценивающего очередной постоялый двор. Бронза тускло блестела на его запястье.

— Навещайте меня, маленькая леди, — сказал он мне почти ласково, поворачивая руку с бронзой к свету. — Когда-то за аудиенцию со мной платили королевствами. С вас возьму дёшево. Всего лишь спуститься в котельную.

Я пропустила это мимо ушей и повернулась к Сайсу.

— Я приеду сама, как только смогу. Искать меня не пытайтесь. Если сюда явятся с обыском, вы меня не знаете, а немого истопника…

— …купили на днях у заезжего работорговца, бумаги ещё ходят по управе, — перебил меня Сайс. — Я и не такие истории умею рассказывать, госпожа. Идите.

И я пошла.

Но у самой лестницы обернулась. Мой спутник стоял посреди каморки, у чадящей плошки, и рассматривал бронзу на своём запястье. В неровном свете его лицо казалось спокойным. Слишком спокойным для того, кто четыреста лет мечтал разобраться со своими обидчиками.

Только не натвори ничего до моего возвращения. Пожалуйста.

* * *

Дорд гнал повозку длинной дорогой, в объезд набережной. Правильно делал. Город и не думал засыпать. В верхних кварталах горели окна, у храмов толпился народ, и над крышами всё ещё вразнобой перекликались колокола, теперь уже глуше и реже, словно выдохшиеся плакальщицы к концу долгих поминок.

На двух перекрёстках нам встретились патрули. У хлебных рядов стража остановила одинокую телегу и светила фонарём в лицо перепуганному вознице. Тот мелко кивал и всё пытался стащить с головы шапку. Наша повозка с гербовой лентой на упряжи их не заинтересовала. Стража в этом городе выучена нюхом отличать тех, кого можно трясти, от тех, из-за кого можно получить взыскание.

Я сидела, забившись в угол, и репетировала про себя безмятежное лицо девушки, засидевшейся на вечернем моционе. Долгие прогулки вдоль канала, исключительно полезные от мигреней, как писал главный лекарь в отцовской газете. Перчатки я натянула ещё у купален. Одна беда. Пахло от меня банными маслами и углём. Оставалось надеяться, что наша прислуга их не распознает.

Ворота особняка выплыли из темноты, и сердце у меня оборвалось второй раз за эту бесконечную ночь.

У ворот стоял чужой экипаж. Чёрный лак, серебро упряжи, на дверце золотой сокол раскинул крылья по тёмно-синему полю.

Герцог Кондар пожаловал к сестре. Далеко за полночь.

Только тебя мне сегодня и не хватало.

В холле стоял сумрак. Заспанный лакей принял мой плащ, поклонился и ничего не спросил. За такую прогулку вдоль канала меня ждал бы очень неприятный разговор, но до утра о ней некому было доложить. Из-под дверей малой гостиной лежала на полу жёлтая полоса света. Оттуда глухо доносились голоса.

Мне следовало подняться к себе. Тихо, быстро, по левой лестнице, как я делала это сотни раз. Я уже поставила ногу на первую ступень.

— ...потерял?! — Голос Кардины сорвался и зазвенел.

Я застыла.

Мачеха никогда не повышала голоса. За обе мои жизни, за все восемнадцать лет я ни разу не слышала, чтобы она кричала.

Нога сама собой соскользнула со ступени. Я оглянулась на пустой холл, скользнула вдоль стены к дверям гостиной и встала в нише за тяжёлой портьерой. Сквозь неплотно прикрытую дверь голоса доносились ясно, словно я стояла в самой комнате.

— Сядь, — ровно сказал Кондар. — И следи за голосом. Не хватало, чтобы твой муж услышал.

— Ты сказал мне, что он в надёжных руках. Ты клялся, что человек проверенный.

— Человек был проверенный. Вещь выкрали у него из тайника. Он три дня молчал, потому что надеялся найти сам и боялся признаться. Сегодня вечером признался. — Пауза. Звякнуло стекло, плеснулась жидкость. — Впрочем, ты и без того уже знаешь. Весь город в ужасе.

Выкрали. Я едва не фыркнула за своей портьерой. Насколько я знала от Тома, никто у посредника ничего не крал. Тот отдал товар сам, гася старый долг, а теперь, спасая шкуру, скармливал герцогу сказку о неуловимом воре. Легче мне от этого не становилось. Ложь посредника всё равно вела туда же, куда привела бы правда.

— Разлом. — Кардина выдохнула это слово еле слышно. — Истока свет, разлом над рекой. Это был он? Это правда был...

— Спроси у инквизиции. — Его голос снова скрипнул. — Они переворачивают порт и половину нижнего города. Дознаватели ходят по домам. Стража щупает баграми дно у мостов. К утру на всех площадях встанут посты, а к полудню настоятель объявит большой молебен. Столица не знала такого ужаса четыреста лет, сестра. Все ищут чудовище. Мои люди тоже.

— Ты понимаешь, что теперь всё...

— Понимаю лучше тебя. — Голос герцога нервно скрипнул. — Чудовище должно было умереть на бумаге, сестра. В докладах, в проповедях, в песнях на площадях. А оно теперь ходит по моему городу живьём, и ни я, ни инквизиция не знаем, где.

Он не стал договаривать, а Кардина не стала переспрашивать. Им обоим и так всё было понятно. Мне, к несчастью, тоже. В прошлой жизни у них получилось всё, до последней мелочи. Императора нашли мёртвым в его собственных покоях, столица рыдала и требовала виновных, и виновных ей предъявили быстро. Ту, что выпустила чудовище, и свидетелей того, как это чудовище умертвили и развеяли по ветру.

За портьерой пахло пылью и старым лаком, отчего свербело в носу. Я стояла, не шевелясь, вжав лопатки в холодную стену, и слушала, как рушится план, который в прошлой жизни стоил мне всего. Голова кружилась от происходящего.

— Кто? — Голос мачехи снова стал прежним. Тихим и режущим. — Кто мог знать?

— Никто не мог. И тем не менее кто-то знал. — Скрипнуло кресло, и раздались тяжёлые шаги. — Вор знал, что брать и у кого. Вор знал, что вещь горячая, и не понёс её ни одному скупщику в городе. Мои люди за сутки перетряхнули всех, кто покупает такое. Пусто. Обычный вор уже попытался бы продать. Этот не пытался.

— Инквизиция...

— Инквизиция роет с другого конца, но роет туда же. Они допрашивают всех, кто был ночью у реки. Лодочников, сторожей, кучеров. Перекрыли мосты, переписывают повозки. — Кондар помолчал. — Мы с ними ищем одного и того же человека, сестра. Вопрос лишь в том, кто найдёт первым. Если первыми будут дознаватели, вор на дыбе расскажет, откуда вещь пришла в город. Тогда сгорим мы. Если первым буду я, сгорит только вор.

Кардина молчала. Я слышала, как шуршит её платье. Она ходила по комнате, быстро, из угла в угол, и этот звук пугал меня едва ли не сильнее слов. Кардина никогда не металась. Сколько я её помнила, она двигалась плавно, как лебедь в пруду.

— А след? У тебя есть хоть какой-то след?

— Есть. — Он произнёс это слово со смаком, и мне за портьерой стало трудно дышать. — Посредника взяли мои люди, раньше дознавателей. Он вспомнил многое. В том числе мальчишку из нижнего города, который крутился возле его лавки за день до кражи. Приметного мальчишку. Нижний город большой, но не бездонный, а голодные языки стоят дёшево. К рассвету мне принесут имя.

Стало тихо. Потрескивал камин. Потом Кардина сказала что-то совсем тихо, я разобрала только «...девчонка», и я напряглась всем телом.

— Нет, — отрезал Кондар. — Наследство здесь ни при чём, не путай нитки. Девчонка и её каменоломня никуда не денутся, ими займёмся своим чередом, когда я закрою эту дыру. Сначала вор. Потом всё остальное, по порядку.

Кресло скрипнуло ближе к дверям. Я вжалась в нишу, задержав дыхание.

— Отдыхай, сестра. И утром улыбайся, как ни в чём не бывало. Особенно домашним. — Шаги остановились у самой двери. — К рассвету у меня будет имя вора. А к вечеру я привезу тебе его голову.

Я не помню, как поднялась по лестнице. Помню только, что дверь своих покоев я закрывала обеими руками, чтобы не хлопнула, и что перчатки я стянула зубами, потому что пальцы не слушались.

Том. Его люди выйдут на Тома.

Уличный гений, который управился за двое суток, оставил за собой след длиной ровно в одного приметного мальчишку. И по этому следу с двух сторон уже шли герцогские головорезы и инквизиторы.

Я села на край кровати и заставила себя дышать ровно. Считать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть, как учила меня в детстве старая нянька, когда мне снились кошмары. Кошмары тогда были простые. В них никого не вешали.

Найти Тома раньше герцогских людей. Предупредить. Спрятать мальчишку, которого видели у лавки посредника, а лучше вывезти из города вовсе. Денег на это хватит, времени почти нет. Утром Кардина будет улыбаться мне за завтраком, и мне придётся улыбаться в ответ, зная всё то, что я услышала за портьерой.

Я нервно куснула ноготь на большом пальце, чего уже очень давно не делала.

Держись, Том. Просто доживи до утра.

Ночь за окном перевалила за середину. Мне нужно было успеть первой.