Живя во всех эпохах сразу

и многие из них любя,

я созидательную базу

так и не выбрал для себя.

Не видел Господа в Элладе.

Жалел, что мрачен Средний век.

Что? Возрожденье? Бога ради,

но там не падал русский снег.

А там, где падал он, там было,

при свальном сне добра и зла,

когда не пьяно, то уныло,

когда не скучно – жуть брала.

Но все же каждая эпоха

всегда давала мне понять:

я в ней смотрюсь хоть и неплохо –

иная прыть, чужая стать.

И грек, скупой блюститель кошта,

твердил, исправив недолив:

– По роже не поймешь, а пьешь-то,

не разбавляя, будто скиф.

И францисканец, гладя брюхо,

пенял мне с верою святой

за то, что не приемлю духа,

подъемлемого нищетой.

И чуждый ощущая норов,

Давыдов мне едва кивал

за то, что я не чтил бретеров

и им руки не подавал,

и этот ямб четырехстопный,

твердящий, что и я с Невы,

а не с Итаки допотопной

его не убеждал, увы…

Не означает ли все это,

что надо жить сейчас и здесь?

И первое в столетье лето

просить о солнце: даждь нам днесь.

Но, первое в тысячелетье,

оно способно отказать.

И будут грозовые плети

листву окрепшую кромсать.

И никуда от них не деться,

от этих стронциевых струй.

И надобно поднять младенца,

сказать ему: не озоруй! –

и после из окна трамвая

махнуть ему на вираже,

любуясь и не узнавая

в нем современника уже.