Вновь по радио – марши. И снова

в свежий утренний час за стеной

особиста, давно отставного,

скорбно шкаф заскрипел платяной.

То ли старые раны не парят,

то ли вовсе их нету, хоть плачь –

ишь, как он притулился – на память

шефом спьяну подаренный плащ.

По делам его, страшным и скучным,

можно долго его обличать.

Но не им же, ребятам подручным,

за священный-то долг отвечать!

Породнились и кровью, и водкой…

Но в душе-то ведь он не таков.

Жаль, у Родины, тихой и кроткой,

слишком много священных долгов.

Потакая прорехам и дырам,

тщетно балуя то, что мертво,

здесь с сыновним сержантским мундиром

затлевает одежда его.

А Угодник – невьянская школа –

ни словца. Конфискованный, чай…

Что же ты отвернулся, Никола?

Твой разбойничек-то… Отпущай!