Бывают времена – мы их помним, – когда одно лишь то, что ты остался цел и невредим, бросает на тебя тень.

Среди множества немецких писателей, покинувших страну после переворота 1933 года; среди тех, кто не успел эмигрировать и был умерщвлён; среди тех, чьи имена были прокляты, книги сожжены на площадях университетских городов, – отсутствуют два крупных имени: Эрнст Юнгер и Готфрид Бенн. О них написано очень много, оба давно признаны классиками, но редкая книга или статья о них обходится без того, чтобы задаться вопросом, каковы были их отношения с националсоциализмом. С пресловутым новым порядком, который они отчасти приняли, отчасти презирали и пытались игнорировать, между тем как речь идёт о режиме, с которым, как писал Альбер Камю, можно либо воевать, либо сотрудничать – середины нет. Нечего и говорить о том, что вопрос этот, поставленный в более общей форме, для русского культурного читателя болезненно актуален, как бы ни старались от него отмахнуться. Ни с какой другой страной история минувшего века не соединила Россию, – чтобы не сказать: породнила, – так прочно, как с Германией.

Существует близость обеих стран, не только географическая, при том что трудно найти два других столь разных народа. Существует давно обративший на себя внимание параллелизм духовного и политического развития, запоздалого здесь и там, сходство «русской идеи» и немецкого национализма, сперва голубого, затем багрового, сходство наркотически-чарующего почвенничества. Это всё та же «мечта о прекращении истории» (Мандельштам) и тяга назад, к Средним векам, эротическое влечение к народу, в женственно-тёмную глубь, общее для обеих традиций открещивание от эгалитарного прогресса, от соблазнов западной цивилизации. Тоска по утопии – и там, и здесь. И убийственный итог: общий опыт тоталитаризма.

Биография писателя как документально-литературный жанр складывается из трёх компонентов. Три системы координат – жизнь, творчество, эпоха – описывают пространство, в котором, как голограмма, возникает образ человека и литератора, более или менее правдоподобный, более или менее фиктивный.

Две монографии, вышедшие одна за другой, – «Готфрид Бенн. Жизнь – низшее безумие» Ф. Раддаца и «Эрнст Юнгер. Биография» П.Ноака – демонстрируют два разных подхода к этому жанру. Фриц Раддац, романист, публицист, автор известного в Германии жизнеописания Гейне, следует методу, который можно назвать собственно биографическим: мы следим за событиями жизни героя. Творчество выглядит скорее как антитеза жизни, как некое «высшее (по отношению к жизни) безумие». Исторический фон предполагается известным и намечен пунктиром. Центральный мотив книги подсказан самим Бенном: Doppelleben (название автобиографической прозы, частично созданной во время войны, вышедшей в свет в 1956 г.). Под «двойной жизнью» подразумевается не конформизм, не политическая мимикрия и двоемыслие; двойная жизнь – это одинокое существование художника в современном мире: присутствие и отсутствие.

Иначе построена книга профессора политических наук Пауля Ноака, где биографические главы чередуются с тем, что автор называет «замедленной киносъёмкой», с перекрывающими хронологию экскурсами в закулисную жизнь писателя; завершает повествование итоговый портрет: кем был, как выглядел, как вёл себя этот загадочнонедоступный, холодный визионер, рассудочный мечтатель, аристократ духа и человек действия, воин-эстет, авантюрист, «ледяной сластолюбец варварства», как назвал его однажды Томас Манн. Юнгер скончался, не дожив нескольких недель до своего 103-летия; он был участником двух мировых войн и свидетелем нескольких революций, при нём сменилось в Германии четыре политических режима. Немудрено, что этому фону уделено много внимания.

Сочинения Эрнста Юнгера выходят в последнее время на русском языке. Готфрид Бенн остаётся в России малоизвестен. Рафинированная эссеистика Бенна требует чрезвычайно высокой квалификации переводчиков – таких людей осталось немного; что касается его поэзии, то ранние стихи, пожалуй, легче поддаются переложению, чем созданные в 30-х годах и после войны – лучшее, что он оставил. (Несколько высококачественных стихотворных переложений принадлежат А.Карельскому и Б.Чулкову.)

Бенн родился в 1886 году, он был сыном протестантского священника, как Ницше, Гессе, Юнг, Альберт Швейцер (замечено, что многие выдающиеся умы немецкоязычного региона – питомцы пасторских семей). Окончил военно-медицинскую академию, пробыл немного в армии, много лет был частнопрактикующим врачом-дерматовенерологом в Берлине. Он дебютировал в начале десятых годов эпатирующими экспрессионистскими стихами, главная тема которых – изнанка работы врача, преимущественно хирурга и патологоанатома: антиэстетика страдающего, обреченного распаду человеческого естества. На рубеже тридцатых годов Бенн был известен и ценим в литературных кругах. Никто не ожидал, что произойдёт с ним весной 1933 года.

В мае Бенн, прежде сторонившийся политики, прочёл по берлинскому радио «Ответ литературным эмигрантам» (фактически – Клаусу Манну). Стоит привести несколько пассажей из этой речи (перевод автора статьи).

«Вы пишете мне, находясь неподалёку от Марселя. Вы, молодые немцы, бывшие мои почитатели, а ныне беглецы, отсиживаетесь у тёплого моря или в гостиницах Цюриха, Праги, Парижа. Из газет вы узнали, что я заявил о своих симпатиях к новому режиму, что я готов как член Академии искусств принять участие в новой культурной политике… Вы спрашиваете, что заставило меня, чьё имя было для вас эталоном высочайшего уровня и почти фанатической чистоты, примкнуть к тем, кому вся остальная Европа отказывает в этих качествах… Итак, выслушайте меня».

«Прежде всего я должен сказать, что о процессах, идущих сейчас в Германии, можно говорить только с теми, кто пережил их вместе со своей страной, кто жил этими событиями ежечасно изо дня в день… С теми, кто удрал за границу, разговаривать невозможно. Вы упустили возможность прочувствовать понятие народа, столь чуждое вам, постичь смысл понятия национального, которое вы так высокомерно третируете; упустили случай узреть воочию формообразующую, порой трагическую, но всегда судьбоносную поступь истории. Как вы себе вообще представляете ход истории? Думается мне, вы лучше бы поняли происходящее, если бы не смотрели на историю как на банковский счёт, предъявляемый творению вашими буржуазными мозгами, вашим либеральным девятнадцатым веком. История ничем вам не обязана, зато вы ей обязаны всем, история не знает вашей демократии, вашего рационализма, и нет у неё иного метода, иного стиля, как только высвобождать в решающие минуты новый тип человека из неисчерпаемого лона расы…»

И так далее. Кое-что в этой диатрибе может напомнить упрёки тех, кто остался в Советском Союзе, нам, покинувшим отечество. Говорить с эмигрантами не о чем, они всё равно ничего не поймут, тем не менее Бенн с ними говорит, трясёт погремушками, ораторствует о величии исторической судьбы, о расе и нации, – так ли уж неожиданно? Этот вопрос пытается решить биограф.

Эстетизация политики, мифология вместо реальной истории, отвращение к разуму и рационализму – не только классическому рационализму Декарта и Просвещения, нет, для Бенна изначальная беда человечества стряслась много раньше: это церебрация, «омозговление». Весь этот букет даёт основание биографу сделать на первый взгляд парадоксальный вывод: Бенн не был нацистом – он был фашистом. Бенн был «слишком реакционен, чтобы стать националсоциалистом». Можно добавить, что он очень слабо разбирался в том, что, собственно, представляла собой партия Гитлера, не был знаком с её программой, никогда не держал в руках «Майн кампф». Кто вас там поймёт, спрашивал Клаус Манн, кто вообще читал Бенна в этой компании? Разумеется, никто. И уж, конечно, никакой собственной политической программы у Бенна не было и в помине. Что, однако, не даёт права damnare errorem, non errantem (осудить ошибку, а не того, кто ошибся).

Как бы то ни было, эпизод с объяснением в любви к новому порядку остался лишь эпизодом. Назначенный в феврале 1933 г. вместо Генриха Манна председателем секции литературы Прусской академии искусств Бенн слетел с этого поста меньше чем через полгода. Он успел ещё обнародовать несколько текстов в духе «Ответа эмигрантам». Затем он оставляет практику, уходит из Академии, уходит из политики и публицистики, уезжает из столицы. Фотография середины тридцатых годов изображает дородного, внешне спокойного Бенна в мундире вермахта. Бенн избрал, по его словам, «аристократическую форму эмиграции» – стал военным врачом в Ганновере, ближе к концу войны – полковником медицинской службы. Другое дело – литературная благонадёжность: очень скоро нацистская пресса распознала в нём чужака. Бенн не подвергался преследованиям. Газетные доносы, однако, не прошли даром, в 1938 году его исключили из имперской Палаты письменности, ему было запрещено печататься.

После войны он пережил второй после 20-х годов пик литературной известности и умер (в 1956 г.) на Олимпе. Бенн стал поэтом абсолютного совершенства формы, предельной сжатости, таинственной музыкальности, глубокой и очень неоднозначной мысли. Убеждение, что изоляция художника есть его естественное и необходимое состояние, не помешало ему стать в 50-е годы кумиром нового поколения. Эту позднюю славу можно сравнить разве только с популярностью другого куль-турпессимиста, Шпенглера, после проигранной первой Мировой войны. Бенн не выражал публично раскаяния в том, что он говорил и писал в первые годы нацизма. На короткое время его путь скандально скрестился с политикой, но это был его собственный путь. По-прежнему он вещал об историческом и витальном упадке белой расы в результате интеллектуализации. В послевоенной, пережившей апокалиптическое возмездие, голодной и разрушенной Германии его эссеистика и особенно его поэзия доставляли какое-то горькое и сладостное утешение. Можно припомнить и то, что писал о Бенне знаток его творчества, недавно умерший критик и поэт Ганс-Эгон Хольтузен:

«Бенн был – современный мир, дух Города, синкопический ритм, завораживающий мятеж языка… Он больше не верит в исторический разум, история для него – хаос кровавой бессмыслицы. Не верит он и в откровение истины. Стиль выше истины. Во что он верует, так это в творческое слово, которое чертит огненный след на тёмном небе мировой ночи, слово, которое, как скарабей, пересиливает лёт времён…»

Вступление к книге П.Ноака о Юнгере открывается словами Фридриха Шлегеля: «Только тот, кто классически жил, заслуживает биографии». Жизнь Эрнста Юнгера – полная противоположность однообразной и прозаической, ушедшей внутрь жизни Бенна. Гимназист Юнгер сбежал из отцовского дома во французский Иностранный легион, а когда началась война, отправился добровольцем на Западный фронт. Накануне битвы на Сомме был ранен, это спасло ему жизнь: его взвод был уничтожен. В чине лейтенанта командовал ударным отрядом и прославился на всю дивизию своей фантастической смелостью. В августе 1918 г. был в 14-й раз ранен и удостоился чрезвычайно престижной и редкой награды – прусского ордена Pour le merite («За заслугу»). Все четыре года войны Юнгер таскал с собой книжки, читал между боями, в землянках и в госпиталях, Ницше, Шопенгауэра, Гоголя, Достоевского, Толстого, «Тристрама Шенди» Стерна, стихи Рембо, огромную поэму Ариосто «Неистовый Роланд» – и вёл подробный дневник, из которого получилась его первая книга «В стальных грозах». В 20-е годы сблизился с правонационалистическими кругами, стал одной из ведущих фигур так называемой Консервативной революции, выражал (в одной из ранних статей) симпатии к коричневому движению и не без оснований воспринимался впоследствии как идейный вдохновитель переворота – ледокол нацизма.

«Стальные грозы» вызвали восторг у Геббельса, в дневнике министра пропаганды есть выразительная запись. Но и другие читатели – например, Андре Жид – высоко ценили книгу. Привлечь прославленного героя на сторону нового порядка не удалось. С холодной надменностью Юнгер отклонил приглашение вступить в заново сформированную Академию искусств и не посвятил режиму ни одной строчки из опубликованного после 1933 года.

Дело не только в том (поясняет Ноак), что вульгарность и примитивность новых руководителей оттолкнули Юнгера, причины неприятия нацизма лежали глубже, о чём свидетельствуют и некоторые из дневниковых записей Юнгера, и, конечно, роман «На мраморных скалах» (1939; недавно появился хороший русский перевод), единственное, почти незамаскированное антинацистское произведение, которое появилось легально в гитлеровской Германии. Роман можно прочесть как притчу о гибели цивилизации под натиском варварства, как видение культурной Европы, растоптанной выходцами «из лесов», можно найти в нём и вполне актуальные, конкретные параллели с нацистским режимом и его главарями.

Неизвестно, когда и где происходит действие, в книге нет истории, характеры условны: это роман-аллегория. Немногочисленные персонажи, включая рассказчика, воплощают не социальные или психологические типы, а типы поведения. Книга написана изысканной ритмизованной прозой, порой не без риска впасть в цветистость. Отвратительные сцены войны, жестокость и разрушения описаны и изысканны слогом, который почти раздражает своей нарочитой гармонией, музыкальностью, неуместным великолепием. Вероятно, писатель отдавал себе в этом отчёт; не забудем, что это человек, видавший виды и сам несчётное число раз заглянувший в пропасть. Книга заставляет задуматься над вопросом, который, может быть, содержит ключ к разгадке феномена Юнгера в целом. Вот одно высказывание в предисловии к «Излучениям», собранию дневников Юнгера 1941-45 гг.:

«Безупречно построенная фраза обещает нечто большее, чем удовольствие, которое она доставит читателю. В ней заключено – даже если язык сам по себе устаревает – идеальное чередование света и тени, равновесие, которое выходит далеко за её словесные пределы. Безукоризненная фраза заряжена той же силой, какая позволяет зодчему воздвигнуть дворец, судье различить тончайшую грань справедливости и неправды, больному в момент кризиса найти врата жизни. Оттого писательство остаётся высоким дерзанием, оттого оно требует большей обдуманности, сильнейшего искуса, чем те, с которыми ведут в бой полки».

Какая велеречивость! Совершенная фраза побеждает тиранию. Совершенная проза требует абсолютного слуха. Стиль (а не идеология) переживает автора. Стиль – это спасательный круг, за который можно схватиться. Это способ выстоять. Некогда было сказано: стиль – это человек. Об Эрнсте Юнгере можно сказать обратное: человек – это стиль. Никакой «двойной жизни»; жизненная поза Юнгера – продолжение его прозы и наоборот.

Стиль Юнгера – идёт ли речь о его вышедших после войны, объединённых в циклы дневниках, о путевых записках (в мафусаиловом возрасте он всё ещё много путешествовал) или о повествовательной прозе – отличается изумительной концентрацией, доступной разве только поэтам, в значительной мере утраченной со смертью классических языков. Он приучает читателя додумывать сказанное автором, опускает всё лишнее, тривиальное; мысль напряжена и эллиптична, мыслеобразы Юнгера кажутся загадочными, как могут быть загадочны восточные афоризмы или стихи, которые покоряют чем-то мерцающим и неоднозначным, чем-то параллельным логике. Стиль Юнгера ставит вопрос о гуманизме. Это не тот, привычный для русского культурного сознания гуманизм, взывающий к старым заветам служения родине и народу. Высшая задача литературы в дегуманизированном постхристианском мире – отстаивать честь одинокой человеческой личности, стоять насмерть, как подобает мужчине. Историк Голо Манн пошутил о Юнгере, сказав, что он отдаёт приказы читателю, как офицер – солдатам. Юнгер в самом деле не болтает, не фамильярничает с публикой и не стремится быть голосом «народа» – это слово с начала тридцатых годов вообще отсутствует в его лексиконе. В законченности его пассажей сегодня чудится нечто вызывающее, – ведь в современной литературе, и немецкой, и, конечно, русской, определённо преобладает нелитературная стилистика. Высокодисциплинированный слог Юнгера воспринимается как эквивалент человеческого достоинства в мире, где это достоинство попрано как никогда прежде.