То было раннею весной…

Разговор, как всегда, полыхал о политике, о Ближнем Востоке, но почему-то потух, спорящие умолкли – тихий ангел пролетел. Осталось неизвестным, кто первым предложил рассказывать эпизоды из жизни. Или (добавил один из присутствующих) сны.

«Сны? – возразил кто-то. – Сны забываются… Есть тут ещё? – спросил рассказик и, настигнув бутылку на столе, налил себе честного, скромного божоле. – Сон забываешь, как только проснёшься, но, клянусь вам, то, что я хочу вам поведать, случилось на самом деле».

Слушатели изобразили преувеличенное внимание.

Он продолжал:

«В сущности, совершенно незначительный эпизод, будете разочарованы. Но знаете, – рассказчик сделал основательный глоток, – до сих пор всё стоит у меня перед глазами, а ведь сколько времени протекло, дай Бог памяти? Шестьдесят лет!»

«Представьте себе, хоть это и нелегко, – сказал он, усмехнувшись, – еврейского подростка, худого и носатого, с длинной шеей, всклокоченной шевелюрой, живущего в мире книг, представьте подростка, едва успевшего очнуться от великого сна своего детства.

А на дворе апрель, та самая, ещё ранняя весна, когда трава ещё всходила, весна, о которой пел граф Алексей Константинович Толстой, любимейший мой поэт… Только эпоха совсем другая. Другие песни.

Идёт война. Каждое утро радио за дощатой стеной вещает сводку военных действий. Один успех за другим, уничтожено великолепное количество вражеских самолётов, подбиты танки, захвачено вооружение, минувшей ночью союзная авиация бомбардировала Эссен, Дортмунд, Дуйсбург… Сплошные победы, и всё-таки невозможно не почувствовать, что дела у нас неважные… Да о чём тут толковать, вы и так всё помните».

Рассказчик обвёл глазами компанию.

«Теперь надо бы описать место действия. Так сказать, кулисы.

Природа вокруг чудная, но не буду вас утомлять. Обыкновенный, если кто там бывал, пейзаж Предуралья.

Могучая река неспешно катит свои воды, поблизости, почти вровень с пологим берегом, тянется дорога, уже просохшая, а по правую руку, если шагать от села до больничного посёлка, поднимаются лесистые холмы. Леса, говорят, доходят отсюда до самой Удмуртии».

Он кашлянул, пригубил из бокала.

«В тот день я возвращался из школы, зачем-то повернул налево к неглубокому оврагу и, отшвырнув портфель, взбежал на пригорок.

Тут она появилась.

Кто? Мне почудилось, что встреча наша не была случайной. Девушка, вся в белом, промелькнула между деревьями по ту сторону овражка и остановилась как бы в замешательстве.

Подросток сбежал вниз по склону.

Он взошёл наверх, не доверяя счастью, не веря своим глазам. Да, это была она, Нюра, в белом платье с бретельками на голых плечах и деревенским кружевом на груди. Точнее, в ночной сорочке, понадеявшись на на апрельское лукавое солнышко. Нюра Привалова была больничная медсестра, ей было, опять же если не ошибаюсь, девятнадцать. Она казалась мне неописуемо красивой. Прибавлю, что и теперь, в воспоминании, она предстаёт мне живым воплощением Вечной женственности.

Вы рассмеётесь: сентиментальная риторика, этак во вкусе Владимира Соловьёва, – а я, между прочим, как раз в те дни узнал о его существовании, впервые в жизни пережив поэзию молодого Блока.

Конечно, она, эта Нюра с её простонародным именем была вполне заурядная, обыкновенная русская девушка с жемчужносерыми глазами, плотно сложенная, с негустыми волосами цвета калёного лесного ореха, – тип женщины, характерный для этих мест. Она стояла передо мной в прозрачной тени, и мы оба молчали. Нюра, сказал я, вы меня любите? Она опустила глаза и ничего не ответила.

И это всё? – спросил кто-то.

Рассказчик пожал плечами, развёл руками.