Переписка журналиста Дмитрия Попова с автором накануне переиздания книги
Дм. Попов. За четверть века в России успело смениться несколько эпох. Через пять лет после выхода Вашей книги прекратил свое существование Советский Союз. «Потяните за ниточку – зашатаются колонны». Как Вы и предсказывали, никакого косметического обновления, никаких демократических послаблений и «общечеловеческих ценностей» эта система вынести не могла. А еще пять лет спустя маятник российской истории начал стремительное движение назад. Летом 1996-го, победив на сомнительных выборах, больной, спивающийся Борис Ельцин собрал две сотни своих «доверенных лиц», чтобы поставить перед ними новую задачу. Предстояло, по его словам, разработать российскую национальную идею, причем всего за один год. «У нас ее сейчас нет, – сказал президент. – И это плохо. И над этим надо работать. Подумайте над тем, какая национальная идеология – самая главная для России». Еще недавно министр печати уверял, что «русская идея – это как чирей, который вызревает, когда в народе не все в порядке», а в конституции 1993 года было черным по белому записано: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной». Но пришло время смены вех, и растерянная Россия вновь искала спасения в своем национальном мифе.
Доверенные лица с поставленной задачей, впрочем, не справились, и на рубеже веков за дело взялись профессионалы: политтехнологи, готовившие приход к власти Владимира Путина. Новая «русская идея» вышла у них в духе обложки Вашей книги: гибрид серпа, молота и шапки Мономаха. В сущности, все знаменитые оксюмороны Владислава Суркова, претендующего на роль нового Суслова, – вроде «суверенной демократии» или «эффективного менеджера Сталина» – напоминают остроумные бахчиняновские коллажи. Важны, однако, не формулировки. Другой претендент на место главного идеолога постсоветской России – патриарх Кирилл – чурается сурковского «постмодернизма», однако убежденность в особом пути России демонстрирует еще радикальней. Патриарх считает недопустимой оценку жизни в России по «чужим цивилизационным и культурным меркам». Его Россия не имеет ничего общего с горбачевской Европой от Атлантики до Урала, а идеалом ему, как ни парадоксально это звучит, представляется мусульманская цивилизация. «Совершенно очевидно, что в мусульманской цивилизации роль религиозного фактора является решающей и религия наполняет жизнь людей пассионарной силой. Современный западноевропеец, ориентированный на успех, благополучие и комфорт, такой пассионарностью не обладает. А если нет этой пассионарности, то нет и способности совершить подвиг. Как вы можете заставить такого человека отдать жизнь за Родину?»
Слушая подобное, поглядываешь на календарь. Боярыня Морозова, XIX век с его культом самопожертвования в борьбе за национальное государство, западники и славянофилы в прокуренных Достоевских каморках, федоровская утопия, гумилевская «пассионарность»… – похоже, «миф Россия» во всех его бесчисленных модификациях и воплощениях имеет сегодня куда более высокую конъюнктуру, чем четверть века назад…
Бор. Хазанов. Ваш диагноз, если и не предвещает летальный исход, то во всяком случае не сулит больному выздоровления: случай хронически-рецидивирующего недуга. Я, как Вы знаете, не отношусь к нашему отечеству как к чужой для меня стране. Это даёт мне, я думаю, право и основание во многом разделять Ваш пессимизм. Но будем справедливы: хотя Вы и находите, что в книжке, выпущенной четверть столетия тому назад, содержатся кое-какие оправдавшие себя предвидения, намечается возврат на круги своя и т. п., – многое в России существенно изменилось. Достаточно сказать, что публикация наших с Вами размышлений была бы абсолютно невозможной в Советском Союзе, если бы это монструозное государство не провалилось в тартарары. А ведь, сознайтесь, ни Вы, ни я не ожидали такого быстрого конца.
О себе я, по крайней мере, могу сказать, что я всегда задавал себе вопрос, на чём всё это держится, – и всегда был уверен, что такая большая страна не может вот так, здорово живёшь, в одночасье пойти ко дну. Тем не менее это случилось с советским государством. Опять-таки спрашиваешь себя, каким образом система, давно изжившая себя, вполне и неисцелимо нежизнеспособная, смогла протянуть так долго.
Я думаю, что моё отношение к стране, где я вырос и прожил большую часть своей жизни, всегда было «антиномичным», всегда представляло собой смесь противоположных впечатлений, несовместимых чувств. Вы настаиваете на том (возможно, я несколько упрощаю), что советский режим или что-то подобное возрождается, отряхивая остатки могильной глины или золы. Однажды я описывал (по другому поводу) офорт Пауля Клее Greiser Phonix, «Престарелый Феникс». Существо, похожее на птицу, одна нога-лапа с длинными когтями, другая – без ступни, стоит посреди пустынного ландшафта. Этот жалкий монстр гол, остатки оперения торчат сзади, вместо крыльев какие-то водоросли. Голова с хохолком, с величественным клювом и большим круглым глазом горделиво закинута. Он держит копьё, на котором насажен череп.
Он восстал из пепла. Каков он ни есть, он оказался бессмертным. Аллегория режима?
Лишённый традиционной легитимации, как и его предшественник, новый режим старательно подыскивает «новую идеологию». Новых идеологий, однако, не существует. То, что подсказано сверху и находит сочувственный отклик внизу, – всё та же, с пятнами плесени, «русская идея».
Романтический национализм с мессианскими амбициями, идея, некогда навеянная иенскими романтиками, переписанная на русский лад, проделала в обеих странах более или менее сходную эволюцию, из мечтательно-голубой превратилась в агрессивно-багровую. Об этом, о том, как нежная Снегурочка состарилась и стала Бабой-Ягой, я размышлял в книжке, которую Вы нашли не вполне утратившей актуальность. И вот, смотрите-ка, эта Баба-Яга, размалёванная, как двадцатилетняя дива, предстала перед нами в виде новой идеологии. Можно ли отнестись к ней всерьёз?
Дм. Попов. Разумеется, нет. Но и в возрождение советского режима я тоже, конечно, не верю. Больше того, я убежден, что за прошедшие годы в России капитализм, о котором с таким романтическим азартом грезило поколение перестройки, одержал сокрушительную победу. Современной Россией правят деньги, а вовсе не идеи. И даже проповедники «пассионарной мусульманской цивилизации», с увесистыми швейцарскими часами на запястье, сами напоминают скорее «эффективных менеджеров», чем готовых «отдать жизнь за Родину» нищих патриотов из сектора Газа.
Вот только капитализм этот разительно отличается от грез романтиков восьмидесятых годов.
Мне запомнилось токшоу, которое я посмотрел в один из недавних приездов в Москву. Спорили об экономике. Юная блондинка пылко отстаивала «либеральные ценности», частную собственность, свободное предпринимательство. Я испытал пронзительное deja vu. Четверть века назад я сам слово в слово произносил то же самое. Да и типаж девушки-оратора был из той, казалось бы навсегда ушедшей эпохи, только в другом культурно-политическом контексте. Своей особой асексуальной красотой и немножко подозрительной взвинченностью белокурая защитница либеральных ценностей больше всего напоминала комсомольских функционерок моей юности. Перечитывая сейчас книгу «Миф Россия», я, между прочим, пережил сходное «дежавю». Поразил «портрет государственного человека», сидящего перед Вами по ту сторону лубянского стола. Это же точь-в-точь современный российский предприниматель! Человек «с выражением простоватой хитрецы и смекалки, с этой способностью неожиданно переходить от строгой официальности к балагурству и амикашонству», человек, который одновременно прост и неуловим, про которого не поймешь, придуривается он или серьезен, и который «давно забыл границу, отделяющую ложь от правды и добро от зла». К идеологии – хоть к «русской идее», хоть к европейским свободам, хоть к пылкой Снегурочке, хоть к размалеванной Бабе-Яге – он относится с легкостью Владимира Жириновского, который под знаменами «либеральной демократии» мечтал отправить российских солдат мыть сапоги в Индийском океане. В современной России никакой идеологии нет и в помине, а есть только пиар – вполне капиталистические технологии нового отечественного агитпропа. Ну какой Сурков идеолог? У него нет ни одной собственной идеи, а те пасьянсы из чужих слов, что он время от времени раскладывает в своем кремлевском кабинете, похожи на манипуляции напёрсточника, призванные лишь отвлечь внимание публики от большого передела собственности в соседних кабинетах.
Грезя четверть века назад о русском капитализме, романтики перестройки были непростительно наивны. Пока они спорили на кухнях и митинговали в Лужниках, – в недрах советской мясомолочной промышленности, в лубянских кабинетах, в кулуарах съездов комсомола, ну и, конечно, в блатном уголовном подполье рождался реальный, а не выдуманный русский капитализм. «Хазер (боров) перевернулся на другой бок…» Кто бы ни произнес эту обидную фразу, он был, к сожалению, прав. Романтики шумно митинговали, пинали и тормошили впавшую в спячку животину, а когда боров, наконец, поднялся на ноги и вновь повалился, оказалось, что другой бок, открывшийся изумленным взорам современников, не менее грязен, чем прежний. Русский капитализм, как и русский коммунизм, увы, не порадовал «человеческим лицом».
Бор. Хазанов. Я не решаюсь философствовать о предметах, в которых мало что понимаю, но готов приветствовать Ваш интерес к экономике. Или, скажем так, возвращение к трезвой действительности рубля и доллара, купли и продажи, производства и потребления, – ко всему тому, от чего наш брат привык открещиваться как от марксистского наваждения. Мы кормимся идеями и полагаем, что и мир вокруг нас управляем идеями. Время от времени, однако, и нас жестокая жизнь хватает за известное место. Но отказаться раз и навсегда от идеализма мы всё же не в силах. Просто приходится поменять гордый тезис «или – или» на скромное «и – и». Бытиё, слава Богу, не всегда определяет сознание, но и сознание, увы, часто не определяет бытие. Что же его определяет? И то, и это; всё сразу.
Да, российский капитализм… Подобие золотой лихорадки, русский Клондайк, а если вернуться к истории Европы – эпоха первоначального накопления, юный, рваческий капитализм XVI века. Стремительное обогащение бывшей партийно-полицейской верхушки, расхватавшей вкупе с молодым зубастым жульём бывшее государственное добро, и как следствие – беспардонная эксплуатация неимущих. Ещё далеко до солидарности обездоленных, до рабочего и социалистического движения, до профсоюзов и забастовок, до социальных реформ и так далее, – суждено ли вступить сызнова на эту наезженную колею?
Грядущие годы таятся во мгле. Главное и, похоже, единственное достижение футурологии, научного предсказания будущего, – это понимание того, что будущее непредсказуемо. Но, в отличие от рухнувшего советского строя, юный капитализм обладает почти неограниченными возможностями развиваться, меняться, совершенствоваться. Его агрессивные потенции необозримы. Ему и принадлежит будущее, каким бы оно ни оказалось. Никакого иного, третьего пути не может быть для России, потому что «третий путь» означает только одно: отсталость.
Радоваться ли этому светлому будущему? Горевать ли? С лихорадочной поспешностью на наших глазах в России складывается то, что за несколько послевоенных десятилетий успело сформироваться в США, в Японии, в Западной Европе, – нечто новое и небывалое в истории: массовое общество. О нём пророчил Ортега-и-Гассет в некогда нашумевшей книге «Восстание масс», но и ему не снилось то, что спустя пол века явилось на свет. Толпы на улицах больших городов, толпы в чертогах гигантских магазинов, толпы, ревущие на стадионах, массовый психоз в концертных павильонах, где под громыхание ударных инструментов на подмостках извиваются похожие на павианов исполнители музыки первобытных племён. Общество, высшим законом которого является потребление и верховным законодателем – рынок.
Вы догадываетесь, что во мне говорит представитель архаической профессии. Шансы литературы, которая притязает на право считаться серьёзной, в таком обществе плачевны, она не может себя окупить. Литература, приносящая весомую прибыль, – это почти всегда мусор.
Время от времени вспоминаешь старинную легенду о великой общественной роли художественного творчества. Между тем субъект и продуцент литературы по-прежнему остаётся существом сугубо индивидуалистическим; что-то вроде холодного сапожника. Нужно привыкнуть к существованию на обочине; для многих это означает существование вне современности, почти равнозначное несуществованию. Писатель в сегодняшней России лишён социальной защиты. Издатель и книготорговец бодро эксплуатируют его труд. Остаётся лишь удивляться тому странному факту, что до сих пор выходят в свет книги, которые приобретёт ничтожная кучка покупателей и не заметят коррумпированные критики, совершенно так же, как изредка снимаются фильмы, о которых заведомо известно, что публика будет уходить из зала, не просидев и десяти минут.
Но мы толковали не о такой маловажной вещи, как литература. Речь шла о судьбах возлюбленного отечества. Итак, что сказать в заключение? Попытаемся, вслед за автором замечательного опуса «Миф Россия», сформулировать концепцию Русского Бога.
Этот Бог ленив и большую часть рабочего дня проводит лёжа на печи. Его отношение к подопечному народу выражается в известных сентенциях. «Просьба не беспокоить». – «Управляйтесь сами». – «Как-нибудь обойдётся». – «Перемелется, мука будет». – «Бог не выдаст, свинья не съест», etc. Но когда уж по-настоящему припрёт, когда клюнет жареный петух, в последнюю минуту, Русский Бог зашевелится и что-нибудь придумает. Кряхтя, слезет с печки. Так бывало не раз. В сорок первом, когда тевтонское полчище совсем было изготовилось сожрать Россию (я-то помню эту осень), он спохватился, наслал небывало жестокую зиму, и, глядишь, отогнали супостата. И снова улёгся.
Пессимизм, знаете ли, плодотворен. Скепсис созидателен. Они освобождают от иллюзий. Быть может, даже таят стыдливую надежду. И Бог не выдаст, и свинья не съест; авось и впредь как-нибудь обойдётся.
С любовью и почтением Ваш Борис Хазанов.