«Вы ненавидите Россию».

Вы ненавидите ее, ибо утверждаете – или даете понять, – что существующий режим есть порождение русской истории, помноженной на национальный характер, что «всякий народ достоин своего правительства», что, следовательно, он заслужил то, что с ним сделали.

В книгах и речах, которые пишутся и произносятся от имени антикоммунистической, христианской и национальной России, нам разъясняют, что русский народ подпал под иго коммунистов. Эту фразу нам предлагают понимать буквально. Предполагается, что некая чуждая России власть поработила страну, подобно иностранному завоевателю. Задача о мировом зле решается просто: или – или. Или коммунизм, или Россия. Или советский, или русский.

Но мы приехали оттуда, мы только что из этой страны, подарившей миру слово «советский»; мы еще помним ее запахи, вкус ее хлеба, синюю кромку леса на дальнем горизонте, дожди, чмоканье луж и сосущую сердце дорогу. Мы еще не оклемались на благоустроенном Западе, и для нас точкой отсчета остается жизнь, прожитая в Советской России; так что само это словосочетание, этот оксюморон, оскорбляющий ухо истинного патриота, для нас звучит естественно. Мы еще не забыли русский язык, не те кудрявые словеса, вычитанные из Даля, а ржавый, царапающий уши и горло язык, на котором изъясняется советский народ. Язык газет, язык бюрократии, язык подворотен и уголовного мира, язык, в который ушли, как в трясину, десять веков русской литературы и который точно позавчера явился на свет; язык людей, о которых трудно сказать, кто они: ни рабочие, ни крестьяне, ни интеллигенция, ни народ – ни то, ни се. Я припоминаю соотечественников. Кто они: русские, советские? В том-то и несчастье, что тоталитарная бюрократия пропитывает все тело страны, стремится уничтожить грань между собой и народом, «народ и партия едины», и при этом оказывается, что и партия – давно уже не партия в обычном смысле слова, и народ – не народ; тоталитарная действительность обесценивает патриотическую идею и лишает смысла самую терминологию, которой оперирует русский национализм.

Хуже всего то, что тоталитаризм дезавуирует идею вины. Легко заметить закономерность, с которой этот режим плодит преступников, точнее, порождает преступный тип человека: так «ночь разума плодит чудовищ». Но это человек, с которого нечего взять, государство лишило его ответственности. Тем самым оно размыло понятие о преступлении как о некотором исключении из общего правила. Напротив, совесть и честь становятся в этой стране странным исключением, если не социальной патологией, и государство по-своему право, заключая инакомыслящих в психиатрические больницы. Провозгласив общественный труд почетной обязанностью всех граждан, оно превратило его в позор и проклятье. Учредив тотальный надзор над людьми, оно лишило общество последних остатков солидарности и уничтожило самое общество. Объявив родину высшей ценностью, оно превратило ее в тюрьму, в гигантское подобие лагеря, окруженного сторожевыми вышками и рядами колючей проволоки. Объявив себя надеждой и светочем мира, оно вооружилось до зубов и убедило свой народ, что так и должно быть. В конце концов, верный своей сущности, тоталитаризм сам сделался обществом, родиной и государством. Провести границу между этими понятиями было бы крайне трудно. Число людей, умерщвленных этим режимом, не подсчитано; во всяком случае оно очень велико. Каково же должно быть число убийц?

В этой стране было несколько десятков миллионов заключенных, и каждый угодил в лагерь по доносу. Сколько же в ней было доносчиков?

Очевидец рассказывает о бунте арестантов на барже в Охотском море: охрана залила водой из пожарных шлангов трюмы, где сидели в полутьме и тесноте заключенные. Вода замерзла, и вмерзших до пояса, но все еще живых людей вырубали из льда.

Как бы ни был страшен этот эпизод, он был каплей в море страданий и жестокости. Но если представить себе, что каратели и жертвы поменялись бы местами, можно ли быть уверенным, что приказ пустить в ход брандспойты не был бы отдан, что он не был бы выполнен? Если представить себе некоторое высшее и беспристрастное судилище, – кого мы посадим на скамью подсудимых? Какой суд был бы в состоянии распутать этот клубок, какая юстиция не спасовала бы перед ситуацией, в которой презумпция невиновности перестает быть условием правосудия, ибо преступность, соучастие в злодеянии – здесь не отклонение, а норма? Какая комиссия по десоветизации была бы способна отделить агнцев от козлищ?

Тоталитаризм снимает вопрос о вине. Показав, на что он способен, – а его возможности поистине безграничны, ведь он является государством в квадрате, – он стремится сделать своими сотрапезниками всех и добивается этого, заставляя всех служить себе. В конечном счете, он превращается в образ жизни. В тоталитарном государстве граница между «властью» и «народом» отсутствует – либо нам придется искать ее в каждом доме, в каждой семье, в каждой биографии.