6 января 2087 года
Петр Иванович Зуев, бывший директор московского зоопарка на Красной Пресне, никогда не грезил о славе Мишеля Нострадамуса. Да и ни о какой славе он не грезил, что уж там говорить. Деньги — вот что всегда интересовало его. Ну и еще, пожалуй, возможность закрутить интрижку с кем-то, кто был помоложе и посимпатичнее его опостылевшей жены. На этих двух своих слабостях он, собственно, и погорел. Раскаивался ли Петр Иванович в том, что сделал тогда, в октябре 2081-го? Он сам себе не задавал такого вопроса. На судебном слушании обвинитель об этом его спрашивал, и Петр Иванович, конечно, истово поклялся ему: о, да, раскаяние прямо-таки сжигает его изнутри. Ведь он до исступления хотел жить, и поклялся бы в чем угодно, если бы это дало ему крохотный шанс на спасение. Но — в действительности ему было всё равно.
Эти дети, одноклассники его Наташи — он никогда не думал о них как о людях, равных себе. Вообще — не думал о них, как о людях. Должно быть, многолетняя привычка работать с представителями фауны так сказалась на нем: для него теперь люди перестали отличаться от любых теплокровных животных. Или, быть может, прав был школьный психолог, который когда-то, много лет назад, без обиняков поставил десятилетнему Пете Зуеву диагноз: полное отсутствие эмпатии. Он даже, возможно, указал бы и что-то похуже: назвал бы своего юного пациента социопатом, к примеру. Написал был в его медицинской карте: диссоциальное расстройство личности. Но не решился, должно быть, на такое определение. Всё-таки школа платила ему за то, чтобы он помогал детям решать их психологические проблемы, а не припечатывал бы их всякими неприятными дефинициями.
И теперь Петру Ивановичу оставалось только гадать: а что было бы, если бы с психологами плотно пообщалась в школе его дочь Наташа? Узрели бы в ней мозгоправы признаки тяжелой наследственности? Ответ на это был: скорее всего — да. Ибо чем еще, кроме такой наследственности, можно было объяснить то, что его дочь сотворила сегодня — шестого января 2087 года, в канун Православного Рождества? А еще — объяснить, почему она накануне, посетив своего отца перед его не-казнью, выложила ему всё то, что он потом пытался передать своим не-палачам — в пустой надежде получить от них снисхождение?
Да, это она, его дочь, прознала откуда-то об акции, которая готовилась в хорошо знакомом Петру Ивановичу месте: санатории, находившемся под патронажем корпорации «Перерождение». Впрочем, знаком он был с ним лишь в чисто поверхностном смысле: много раз проезжал на электрокаре мимо его ограды, когда ехал из дому или домой. И с любопытством глядел сквозь кованые прутья высоченной ограды на обширный двор, почти всегда пустовавший. Лишь изредка по нему проходили люди, но по их деловитой, размашиистой походке можно было сделать вывод: это — работники странного заведения, а не его обитатели.
А вчера бывший директор зоопарка так и не понял, для чего Наташа сказала ему:
— Санаторий захватят шестого числа — и все будут думать, что это дело рук «добрых пастырей». Ну, ты знаешь, кто они такие. Хотя — может, кое-кто из пастырей там и вправду будет, тут ни за что поручиться нельзя. И вот, вообрази себе: Максиму Берестову придется либо во всеуслышание заявить, что «Перерождение» не станет внедрять технологию реградации, либо…
Впрочем, сам Петр Иванович при этих словах дочери тут же подумал: «Да ладно, какое-то там либо-либо! Есть еще и третий путь!.. И Берестов будет просто дураком, если по нему не пойдет»
Однако теперь Петру Ивановичу было отнюдь не до воспоминаний о беседах с дочерью. Наташка и прежде удивляла его — что правда, то правда! Да и не его одного, надо полагать. И всё же — то, что она сотворила сегодня, его разум отказывался воспринимать.
Должно быть, каким-то образом его дочь получила доступ к тем денежным средствам своего отца, о которых следствие ничего не знало. И не конфисковало их. Все эти следователи решили, должно быть, что бывший директор зоопарка просто профукал кругленькую сумму за минувшие пять лет. А вот Наташа — та знала, каким прижимистым был всегда её отец. Как он трясся над деньгами. И — явно сумела раздобыть пароль к секретному счету Петра Ивановича, открытому в банке одной из оффшорных зон. Только этим Зуев и мог объяснить всё произошедшее — а иначе откуда его юная дочь раздобыла бы столько средств, чтобы подкупить восемь человек сотрудников той клиники?
Когда сегодня в клинике погас свет, они с такой молниеносной быстротой выволокли его из комнаты для экзекуций, что Зуев и пикнуть не успел. А потом на такой же бешеной скорости его протащили по лестнице вниз — в подземный гараж. И только там Петр Иванович уразумел: то, что произошло с ним — это никакое не чудесное спасение, как он решил в первый миг. Даже близко — нет. Думать так — было всё равно, что принять фургон с затемненными окнами, куда его затолкали, за представительский лимузин.
И вот теперь бывший директор зоопарка не мог даже пошевелиться. А в голове его навязчиво крутилась лишь одна мысль: «А ведь мы вместе с Наташкой смотрели тогда тот старый фильм… Раза три или четыре смотрели — она прямо-таки балдела от него… Вот и решила — воплотить всё в реальность».
Фильм, о котором Петр Иванович вспоминал — это была голливудская картина столетней давности: «Молчание ягнят». И неважно, что его воплощение состоялось не где-нибудь на американском Среднем Западе, а в Москве конца двадцать первого века — посреди предрождественской суеты, среди праздничной многоцветной иллюминации, которую даже окна фургона почти не делали менее яркой. Бывший директор зоопарка играл в этом воплощении совершенно конкретную роль, но внутренне ощущал себя так, как если бы стал совсем другим персонажем блокбастера — одним из тех, кто попался в лапы Баффало Биллу. И неважно, что тот маньяк охотился исключительно на женщин. Дикий страх окатывал Петра Ивановича, словно лавина из мельчайших иголок. Ему казалось — каждая частичка его естества содрогается при мысли о том, что уготовила ему дочь.
Однако физическая усталость и душевная растерзанность всё же брали свое. И даже в той адски неудобной позиции, в какой он находился, Петр Иванович ухитрялся несколько раз задремывать. А тряский фургон, в котором его везли, только способствовал этому — укачивал его. Он то засыпал, едва успев смежить веки, то просыпался — и начинал косить глазами в сторону тонированного окошка фургона — повернуть голову в ту сторону он при всем желании не мог. Но окончательно разбудил его какой-то непонятный звук: металлический, протяжный и крайне неприятный. Когда Зуев его услышал, фургон уже не ехал — стоял на месте. То ли прибыл в пункт назначения, то ли водитель дожидался чего-то или кого-то.
Петру Ивановичу показалось, что кто-то медленно поворачивает ворот, на ржавой цепи вытягивая из колодца полное ведро воды. Зуеву такой звук был хорошо знаком, поскольку во дворе своего дома в Егорьевском уезде он, экзотики ради, такой колодец сохранил. И даже не стал его реставрировать — чтобы не пострадала аутентичность объекта. Однако никаких колодцев рядом с фургоном, уж конечно, не было — откуда им было бы взяться в Москве?
Между тем звук не утихал, и от него у Петра Ивановича начали ныть все зубы. Снова скосив глаза, он попытался что-нибудь разглядеть за окошком. Но понял только, что скрипит и визжит нечто, находящееся вблизи от фургона — метрах в трех-четырех справа от него. И Зуев всё еще гадал, чем отвратительный звук является, когда скрип внезапно оборвался. И почти тотчас раздался резкий свист, а за ним — громкий хлопок.
Воображение Петра Ивановича, до этого рисовавшее ему ворот колодца, тут же предложило свою трактовку: этот ворот упустили, так что полное ведро, разматывая цепь, ринулось вниз и тяжело, словно его наполняли камни, плюхнулось в воду.
Впрочем, все эти образы мгновенно перестали волновать бывшего директора зоопарка. Слишком уж напугало его то, что он увидел. Петр Иванович дернулся всем телом и попытался просунуть голову между прутьев клетки-забрала, которую на него надели. Но сделать это ему, конечно же, не удалось; он только лоб себе поцарапал.
Зрелище, представшее его взору в сумерках, было мутноватым: света внутри фургона никто не включал. Но и при таком освещении бывший директор зоопарка увидел достаточно. Никакого ведра никто, конечно же, в колодец не ронял — это открылась, откатившись вбок, дверца фургона. А потом её резко захлопнули.
Струи прохладного воздуха, которые проникли в салон фургона вместе с вошедшим человеком, несли с собой запахи сырости, плесени, застарелой гнили и — машинного масла. Последний аромат был самым слабым, однако отчетливо выделялся из общего «букета». Зуеву показалось даже, что он улавливает также и другой запах: тот, каким веет от ржавого металла, этим самым маслом обильно политого. И почему-то именно это обстоятельство более всего Петра Ивановича ужаснуло. Но более всего ужаснуло другое — то, кем был возникший в салоне человек.
Да, человек — это всегда по умолчанию мужчина. Но визави Петра Ивановича — даже бесформенный рабочий комбинезон этого не скрывал! — был молодой женщиной. Черноволосой, с высокими скулами, не слишком привлекательной — но и отнюдь не дурнушкой. И эти запахи, от которых свербело в носу и в горле — не должна она была их источать. Если только — не занималась прямо перед этим какой-то работой, которая оказалась для неё важнее заботы о собственной чистоте. Работой, из-за которой ей было плевать, что подумает он, Зуев, о мерзкой вони, которую она принесла с собой.
Петр Иванович принялся изо всех сил дергаться внутри того приспособления, куда его поместили, сам толком не зная, чего именно он рассчитывает добиться. Уж точно — освободиться он бы при всем желании не сумел. Железный каркас с ремнями, внутрь которого Петр Иванович попал благодаря родной дочери, являл собой практически стопроцентную копию устройства, в котором обычно удерживали Ганнибала Лектера в памятном отцу и дочери кинофильме.
Дамочка, от которой воняло машинным маслом, подошла к стоячей кровати-клетке, к которой пристегнули Зуева, остановилась и приблизила лицо к пленнику. Улыбка, которая при этом на её губах заиграла, Петру Ивановичу крайне не понравилась: была она не чувственной, и даже не алчной, а откровенной хищной. А женщина между тем заговорила с ним — обратилась к нему на чистейшем русском языке. Однако смысл фразы, произнесенной ею, оказался для Зуева столь же темным, как если бы говорила она, к примеру, по-китайски.
— Ну, что, берестовский выкормыш, — всё с той же улыбкой произнесла женщина, — тебе всё ещё нужен источник средств к существованию?
Петр Иванович несколько раз удивленно сморгнул, не решаясь даже уточнить, что именно она имеет в виду?
Но женщина его молчание истолковала по-своему.
— Думаешь, тебе хватило бы на всю жизнь тех поганых денег, которые ты получил за детей? — спросила она. — Да, это была немаленькая сумма. Только эти деньги — больше не твои. А тебе еще предстоит жить какое-то время. Думаю, ты это и сам уже понял.
При последних её словах Петр Иванович испытал такое чувство облегчения, что у него даже слезы на глазах выступили. Однако он слишком долго жил на свете, чтобы доверять каждому услышанному слову. И, хоть страх продолжал колоть иглами его кожу, решил: надо хоть чуть-чуть набить себе цену.
— Послушайте, сударыня, — проговорил он и слегка прокашлялся, — насколько я понимаю, вы хотите что-то мне предложить. Но мы с вами ни о чем пока не договаривались.
Он до чертиков боялся, что эта его фраза приведет женщину в ярость. Однако она вместо этого улыбнулась еще шире. Прямо-таки на акулу стала похожа.
— А собираешься договариваться? — поинтересовалась она почти ласково. — Или, быть может, предпочтешь вернуться туда, где ты куковал еще сегодня утром? Так это мы организуем — в один миг. Только скажи.
— У меня есть деньги, — промямлил Петр Иваеович, уже проклиная себя за то, что ему вздумалось пустится в фанаберии. — Ну, то есть — помимо тех, которые у меня забрали. И если вы объясните мне, в чем дело, мы с вами вполне сможем сотрудничать даже и на безвозмездной основе…
Он умолк на полуслове: в карих глазах женщины внезапно мелькнул какой-то страшный отблеск. Она сделала несколько шагов назад и три раза стукнула кулаком в перегородку, отделявшую салон фургона от водительской кабины.
— Зайди сюда на минутку — не хочу мараться об него! — крикнула она. — Мы найдем другого эмиссара.
«Вот он — конец, — подумал Зуев, и у него даже пальцы на ногах поджались в ботинках — так сильно ему захотелось уменьшиться, стать невидимым. — Я-то считал — меня прикончит трансмутация, а придется умереть из-за какой-то сумасшедшей, которая…»
Однако закончить свою мысль он не успел.
— Довольно, Маша, довольно! — крикнул из кабины какой-то мужчина. — Выводи его оттуда, надо с ним побеседовать — серьезно, без экивоков. Другой такой кандидатуры на роль эмиссара у нас нет. У него — бесценный опыт, не забывай об этом.
И тут, наконец, Зуева осенило — дураком он всё-таки не был! — что чудовищная ирония судьбы столкнула его сейчас со своими, можно сказать, товарищами по профессии: бенефициарами трансмутации. С теми из них, кого СМИ более десятка лет именовали «колберами». Но — после случившегося ему это показалось ничтожнейшей из всех его неприятностей.
А еще — упоминание о его «бесценном опыте» наполнило сердце Петра Ивановича такой небывалой гордостью, какой прежде он еще не испытывал.
Зуев больше не был пленником клетки Ганнибала Лектера. Он сидел, привязанный тонкой веревкой из бионейлона к тяжеленному стальному стулу. И радовался тому, что хоть кляп ему в рот не засунули: он имел возможность говорить, хоть его собеседники почти и не слушал его. Субъекты, пленником которых его угораздило стать, заняты были сейчас тем, что производили свои жуткие приготовления. Уж теперь-то объяснился и железный грохот, и запах машинного масла! Причем находились они все внутри полупустого ангара, как две капли воды походившего на тот, каким бывший директор зоопарка воспользовался в 2081 году. Так что — всю давешнюю гордость Зуева будто корова языком слизнула.
Но Петр Иванович, тем не менее, пытался втолковать незнакомым мужчине и женщине:
— Я понятия не имею, кто вам указал на меня, как на потенциального суперагента. Больше вам скажу: даже никакой военной подготовки у меня нет. Сначала я учился на зооветеренарном факультете университета, а затем…
— Ну, историю свою ты можешь нам не рассказывать, мы её хорошо знаем, — язвительно произнесла черноволосая Маша, которая считала Зуева берестовским выкормышем. — И для нас все твои университетские умения и навыки ровным счетом ничего не значат. Во-первых, они тебе в любом случае больше не понадобятся. А, во-вторых, скоро ты получишь новый комплект умений. Дополнительный, так сказать. Причем не один раз получишь, смею тебя заверить. Справедливо было бы, конечно, устроить тебе двадцать восемь экстракций и реградаций, но такого я тебе всё-таки обещать не могу. Слишком дорого. Слишком обременительно с технической точки зрения. Однако минимум десять раз тебе ожидает новая жизнь.
Петр Иванович понимал, что разговор переходит в совсем не нужное ему русло. Но от страха не мог придумать хоть какие-то путные аргументы, чтобы заставить своих мучителей передумать.
— В любом случае, — произнес он, стараясь говорить как можно более мягко и убедительно, — я с господином Берестовым ничего общего не имею. В «Перерождении» на службе я никогда не состоял, и вообще — с Берестовым даже не знаком. И никак не могу быть его выкормышем.
— Так это, друг мой, еще хуже, — подал голос мужчина, назвавший Зуева самым подходящим эмиссаром. — Значит, ты своих предал.
Зуев и впрямь кое-кого предал: свою дочь и её одноклассников, свою подельницу Дарью Воробьеву. Однако он не сомневался, что ему хотят вменить в вину нечто совершенно иное. И еще: теперь он уже отнюдь не был уверен, что эти двое — колберы.
— Так чего же вы всё-таки хотите от меня? — спросил он, боясь, что еще чуть-чуть — и голос ему откажет. — Покарать меня за содеянное? Получить от меня какие-то услуги? И где сейчас Наташа — моя дочь? Раз уж она организовала всё это, то почему не пришла сюда сама?
На все его вопросы ответил мужчина. А женщина только изобразила на лице свою прежнюю жуткую улыбку.
— Кара за содеянное совсем не исключает возможности получения услуг. — Мужчина шагнул к нему — подошел почти вплотную; но Зуев не сумел его опознать — никогда прежде не видел этого красивого молодого лица. — Так что — и то, и другое. А твоя дочь — хочу тебе успокоить: она здесь не появится. Мы заплатили ей за то, чтобы она подыграла нам в сегодняшней операции. И она справилась блестяще. Но — в дальнейшем нам её помощь вряд ли понадобится.