– Художнику нужны только голова и руки, да ведь, мам? – улыбался взрослый Павлик, усаживая Веру Петровну за стол.
Мать сильно сдала за последний год после аварии. Врачи ставили ей прогрессирующую деменцию, вызванную ударом и последующим микроинсультом. Если раньше она была тихой и покладистой, то теперь ее периодически штормило, она становилась буйной, била кулаком по экрану телевизора или во время еды кидала вилку в деревянную дверцу кухонного гарнитура. Павлик по настоянию врача вел дневник ее поведения, чтобы отслеживать динамику болезни.
Бывало, Вера Петровна часами сидела на диване и смотрела в одну точку. Внезапно могла разразиться детским плачем, требуя сама не зная чего. Иногда начинала гулить, схватив случайный сувенир-игрушку с полки Павлика и размахивая им в руке. Временами засовывала большой палец в рот и неистово сосала его до тех пор, пока не засыпала. Павлик записывал все это в смартфон, датируя каждую выходку, и раз в неделю показывал лечащему врачу. Антона Андреевича Барбакина, немолодого, увенчанного степенями и званиями психиатра, ему посоветовал Денис-снеговик из мэрии. Павлик вспомнил о всемогущем знакомом месяцев через восемь после встречи в больнице, когда состояние матери стало резко ухудшаться. Позвонил, несмело представился, напомнил о себе.
– Павел! – радостно закричал Денис в трубке, будто они расстались только вчера. – Дружище, конечно, помогу! Подниму на уши всех своих! Найду лучшего врача!
– Как Ирина? Как дочь? – ради приличия спросил Павлик.
– Все отлично! Ирка – молодцом, Поленька – красавица! Гулит, палец сосет, начинает ползать на коленках, так забавно!
С Антоном Андреевичем Павлик сразу нашел общий язык. Помимо пичканья успокоительными и транквилизаторами, врач продумывал стратегию взаимодействия с Верой Петровной.
– Послушайте, – сказал он как-то, изучив дневник наблюдений Павла. – А давайте сделаем вот что. Подвесьте у мамы над кроватью игрушки. Ну такие карусельки, как у младенцев. Посмотрим, как она будет на них реагировать. И вообще, купите ей прорезыватели для зубов, такие силиконовые, знаете?
– Шутите, Антон Андреич? – опешил Павлик.
– Понимаете, судя по вашему дневнику, она впала в детство. Даже в младенчество, – начал рассуждать врач. – У меня за сорок лет работы не было такого опыта, честно вам скажу. Но давайте подумаем вместе. Если в ее поведении присутствуют такие паттерны, то, может быть, характерные для этого возраста предметы будут ее успокаивать. Все лучше, чем угнетать психику таблетками.
Павлик долго стоял в «Детском мире», выбирая надкроватную карусель. Он и представить себе не мог, что на карапузов работает целая индустрия. Изобилие форм и расцветок сбивало с толку. Мышки, рыбки, цыплята, цветочки, паровозики – ему захотелось скупить все! Он попытался вспомнить свои игрушки в квартире на Поварской. Но не смог. Их попросту не было. Краски, кисти, мастихины заменили ему привычный милый детский хлам.
– Помочь вам с выбором? – обратилась к нему женщина-консультант. – Для девочки смотрите или для мальчика?
– Д-для д-девочки, – заикаясь, ответил Павлик.
– Вот эти лошадки пользуются спросом, – консультант вытянула красивую упаковку. – Перед вами только дедушка внучке такие купил. Разные цвета и позы животных развивают наблюдательность.
Павлик пробил на кассе лошадок и пять прорезывателей для зубов в виде котиков, птичек, собачек – аж зажмурился от умиления. Закрепил карусель над маминым диваном, игрушки разложил на столе. Каково же было его удивление, когда мать, бьющаяся в истерике на полу, вдруг легла на диван и застыла, разглядывая коняшек. Под нехитрую музыку они плыли по кругу, а Вера Петровна, блаженно улыбаясь, дотрагивалась пальчиком до каждой. За этим занятием она могла теперь лежать часами. Павлик и сиделка, которую наняли присматривать за мамой, выдохнули и перекрестились. На следующий день сын нашел Веру Петровну грызущей в крошку силиконового петушка. Но тишина в доме царила недолго. Через неделю Вера Петровна поползла. На четвереньках она сначала неуверенно, а затем все шустрее и шустрее бегала по квартире, сшибая мебель. Приступы длились по часу-два в день, мать сбила в кровь ладони и колени, и Павлику пришлось застелить ламинат ковролином. Зрелище было ужасающим: насколько умилительно смотрелись большеголовые дети, перебирающие маленькими ручками и ножками по полу, настолько же нелепо, неорганично выглядела взрослая женщина, ползающая по ковру. Вера Петровна напоминала паука с маленькой головкой и длинными членистыми лапами. Сиделка вскрикивала, когда такой паук проносился мимо нее, жаловалась на невыносимую работу и грозилась уйти. Павлик еженедельно поднимал ей зарплату. Он очень устал за этот год. Почти не бывал в мастерской, доверил дяде Вене Чумакову потихоньку продавать свои картины. Ну как свои. Блестящие копии великих мастеров. В этом Павлу Мустакасу не было равных. Дядя Веня по-прежнему оставался его лучшим другом и наставником.
– Тебе надо отдохнуть, – говорил Веня, ненадолго заезжая в гости, – сгоняй куда-нибудь на море, перезагрузись. Ты сойдешь с ума. А я посижу с Верой.
– Не могу, – отвечал Павлик, – не имею права. Мама никогда не оставляла меня, пока я был болен. Не отдыхала ни разу за двадцать лет. И я тоже выдержу.
Но напряжение в доме росло, мамино безумие крепчало, и Павлик уходил в перезагрузку своим проверенным способом…
Впервые это случилось в детстве. Лет в пять-шесть. Измученный ночными болями – «неправильный» позвоночник скручивал и корежил тело – Павлик просыпался поутру с единственным желанием – разорвать на себе корсет и полежать голым на холодном полу. Вера сажала его на коляску и подвозила к умывальнику. Перед ним низко, на уровне глаз, поперечным овалом висело зеркало. Павлик видел в нем свою крупную голову в черных кудрях, бледную кожу, зеленые в густых ресницах глаза, такие же зеленые тени под ними, тонкую недоразвитую шею и грязно-белые доспехи корсета, доходящие до вздутых яремных вен. Он автоматически брал алюминиевый тюбик «Поморина»[5], открывал крышку, выдавливал небольшого червяка на щетку и начинал туда-сюда елозить по зубам. Изо дня в день повторяющееся действие и монотонное движение руки вправо-влево, видимо, возымело однажды гипнотический эффект. В какой-то момент в мозгу Павлика, раскачиваясь как маятник, засвербела мысль: «Почему я? Почему я? Почему именно я? Почему именно я чувствую этот мир? Вижу этот мир, слышу этот мир? Разве я здесь один? Разве нет других людей? Почему только я?» Вместе с этими вопросами его корсет будто раскрылся, за ним распахнулась грудина и выпустила наружу дух. Дух поднялся высоко над телом, над потолком, над домом, над Поварской, над Москвой, над материком, над земным шаром. Дух увидел одновременно миллионы копошащихся людей. Духу было все равно, чье тело выбрать. Он парил, свободный, обезболенный, не отягощенный оболочкой, не пронизанный дурацким скелетом, не пропитанный кровью, не наделенный рассудком. Вольный, ветреный, беспечный…
– Павлуша, ну что ты застыл? Быстрее, сыночек, я опаздываю…
По маминому голосу, будто по водосточной трубе, дух начинал опускаться в искаженное тело, тяжелея по пути, обрастая нервной системой, наполняясь болью и страданиями. Павлик вздрагивал и фокусировал свое отражение в зеркале. Опять он. Те же зеленые глаза. Те же вспухшие вены. Тот же грязный корсет. Тот же солоновато-противный вкус «Поморина». Он дома. Он снова в исходной оболочке.
Как много бы отдал Павлик, чтобы не возвращаться. Но ему было жаль маму. За каждое опоздание ее страшно ругали на работе. Он набирал в рот воды из крана, бултыхал между щеками, сплевывал белесую жидкость в раковину, тер ладонями мокрое лицо, промакивал его вафельным полотенцем и ехал на кухню завтракать.
– О чем задумался? – спрашивала Вера, накладывая ему перловую кашу.
– Мам, а если я однажды не вернусь? – отвечал вопросом Павлик. – Тебе станет тяжело без меня?
– Я этого не вынесу, – говорила мама, будто знала, что он имеет в виду. – Пожалуйста, возвращайся всякий раз. Мне без тебя не жить. Не покидай меня никогда.
– Обещаю, мама. Я всегда буду с тобой рядом.
Павлик стоял перед огромным зеркалом в золотой раме-барокко и чистил зубы отбеливающим «Президентом». С возрастом «улетать» из тела становилось все сложнее. Оно будто покрылось коростой из условностей, правил, лишних знаний, обязанностей, ответственности. Как кожа китенка по мере его взросления обрастает рачками-паразитами. Сначала в голову лезли глупые мысли, что пора бы сдать показания счетчика, что надо забрать пришедшую посылку с голландскими красками, позвонить Денису-снеговику и попросить его найти хорошую сиделку. Потом перед глазами возникла мама, босая, слепая, уходящая по невидимой узкой тропинке незнамо куда. Павлик подумал, что Господь все же великий самодур. Одним он дает по жизни широкую взлетную полосу: гони по ней с размахом, пей, гуляй, ошибайся, делай сто шагов вправо и тысячу влево – ты все равно не собьешься с пути, не будешь наказан. А другим – тонкий призрачный волосок, по которому можно идти лишь на авось, нащупывая голой стопой место для следующего шага, и, если просчитаешься, мгновенно получишь хлесткую оплеуху или сорвешься в бездну, в смерть. Почти двадцать лет по этому волоску катил Павлик свою убогую коляску. А сейчас его фигуру на иллюзорном канате заменила мама. Сухонькая, невесомая, болтаемая всеми ветрами. Без навыков, без страховки, без балансира…
Постепенно кожа-панцирь ослабила свое земное натяжение, ребра распахнулись, как двустворчатый шкаф, и выпустили дух наружу. Он пробил этажи, поднялся над домами, над Москвой, над материком, над земным шаром и с хитростью начал смотреть, в какую бы оболочку спланировать на этот раз…
Впервые Павлик рискнул «приземлиться» не «в себя» после третьего месяца корпения над автопортретом Васнецова. Получив очередную оплеуху отца, он ушел в транс (теперь для этого необязательно было чистить зубы), побродил над миром, над живыми и мертвыми (как недалеко они друг от друга, оказывается), увидел знакомое до боли лицо (которое срисовывал девяносто дней подряд) и плавно опустился в приятного бородатого парня, лет двадцати пяти, со впалыми щеками. Ощущение чужого тела напоминало глоток шипучей газировки (шампанского Павлик тогда еще не пробовал). Обжигающе, колко, волнующе-похмельно. Самым непривычным оказалось чувство спины – она не болела, не тянула, не давила. Ее как будто бы не существовало. В районе пальцев рук сосредоточилось восхитительное солнечно-медовое тепло. Парень стоял у прямоугольного зеркала на мощной чугунной подставке и, глядя в него, менял позы в поиске удачного ракурса. В этот момент реальный Павлик, сидевший в коляске со странно закатанными глазами, вдруг разорвал прикрепленный к самодельному мольберту лист бумаги, поставил на его место новый, схватил уголь и широкими движениями начал наносить на белую поверхность уверенные штрихи. Архип, что рылся в углу мастерской, обернулся и с удовлетворением подумал, как правильны его методы воспитания: сын был увлечен и, кажется, у него начало получаться. Помыслить о том, что руками мальчика творит сам Васнецов, Мустакас, конечно, не мог. Транс длился около получаса. Громкий звук – отец стучал молотком, а за окном на Поварской бульдозером чистили снег – вывел Павлика из этого состояния и буквально ткнул носом в реальность. Спина снова стала болезненно-чугунной, ручки слабыми, щека – ноющей от недавней затрещины. Но на мольберте стоял изумительно выполненный углем портрет, в точности копирующий картину на стене.
– Спасибо, Виктор Михайлович, – бледными губами прошептал Павлик.
Он посмотрел на свои руки, черные от угля, и добавил уже родному лицу с бородкой несколько светотеней.
– Папа, я хочу пи`сать, – наконец сказал Павлуша.
Мустакас, ворча, подошел и остолбенел, глядя на рисунок сына. Глаз его зашелся противным тиканьем, шею свело судорогой.
– Это как? – тряс он головой, пытаясь освободиться от спазма. – Это ты? Это вот сейчас? Пока я сбивал раму? Что ж. Недурно. Совсем недурно. Ставлю тебе зачет. Можем переходить к копированию следующей картины. Вот, например, мой натюрморт с графином и рыбой…
Он, лопоча уже что-то бессвязное, снял сына с коляски, спустил ему штаны и усадил на эмалированный горшок. Под мерное журчание Архип несколько раз подходил к рисунку, подносил линейку к глазам Васнецова на репродукции и на бумаге, цокал языком и мотал головой, будто пытался избавиться от клеща.
– Мои гены, а? – воскликнул он наконец. – Да, сын? Гены-то мои!
Никогда ранее Архип не называл его сыном. Хрупкий, большеголовый, закованный в корсет Павлик сидел на горшке и размазывал внезапные слезы. Голопопый, беззащитный – слегка толкни, и упадет вместе с горшком, и будет барахтаться в собственной моче, не в силах поднять бесполезное тельце. Он любил отца. Он боготворил отца. Он хотел быть частью его красоты, его породы, его величия… Шестилетний Павлуша впервые чувствовал себя счастливым.