То, что началась охота на моего Мишку я поняла, когда на заре проснулась от лая собак и рева медведя где-то вдалеке. Потом лай сменился скулением и подвыванием, а затем грянули выстрелы. От страха я вздрогнула и в чем была выбежала на крыльцо. В одной ночной рубаше, босая я стояла на ступеньках крыльца и плакала, боясь что они убьют моего медведя и я больше никогда его больше не увижу.

За все это время, что он был рядом со мной Мишка стал по-настоящему близким. Без его молчаливого присутствия я уже не могла себе представить жизни. Он всегда был рядом, по своему, как умеет помогал.

Когда не было мочи уже ждать и я от беспокойства была готова бежать в лес, чтобы остановить убийство и защитить его, то калитка отворилась и в нее ввалился мой медведь.

С облегчением я бросилась ему на встречу. Со слезами на глазах опустилась на землю и крепко обняла его за шею, но ощутив кровь на своих руках, в страхе отпрянула. Только теперь я разглядела алые пятна на его шерсти и заметила, что на лапах он стоит не твердо.

-Пошли, давай мой хороший, пошли в дом, — я потянула его за собой, стараясь помочь и поддержать.

На крыльцо он поднимался уже с трудом. От переживания, что я не справлюсь и он погибнет от ранения, слезы текли ручьями по щекам и мешали четко видеть. Миша переступил через порог и рухнул всем своим весом на пол.

Мне пришлось взять себя в руки, отбросить все сомнения и начать его осматривать. Все пятна крови находились на груди и боках, я скрупулезно осматривала каждый участок его огромного мохнатого тела, ища самые сильные кровотечения. Таким оказался один в районе левого бока. Принесла таз с холодной водой, много ткани и захватила все, что посчитала могло мне пригодится. Раздвигая густую жесткую шерсть, начала промывать эту рану. Моему взору открылась большая дырка в шкуре с обугленными краями и запекшейся кровью. По движению грудной клетки я определила, что животное было живо, но находилось без сознания. Это было к лучшему, потому что ковыряться на живую в плоти раненого свирепого хищника такое себе удовольствие.

-Сегодня мне придется стать ветеринаром, — сказала я вслух, но от произнесенных слов ожидаемо им не стала.

От страха тряслись руки, а при виде лужи крови, что все больше растекалась под его боком и вовсе затряслась я вся. Тошнотворный запах крови и паленной шерсти бил в нос, но как бы мне не было противно, пришлось заставить себя пальцами залезть в эту большую кровоточащую рану, чтобы исследовать ее. Пальцы все сильнее тряслись и не слушались, к горлу то и дело подкатывал ком, но когда мой палец провалился в нее уже достаточно глубоко, я нащупала металлический кусок. Помогая себе ножницами с трудом, но у меня получилось извлечь настоящую толстую пулю. Затем я промыла рану, обработала края перекисью водорода и, наложив сверху толстый слой ткани, зажала ее ладонью, чтобы остановить кровотечение.

Через какое-то время, когда кровь из нее практически не текла, то принялась за осмотр других повреждений. На мое счастья они оказались не очень серьезными.

Весь день я ухаживала за животным, который лежал прямо посередине моего дома. Укрыла его одеялом и положила под голову подушку. Медведь в сознание не приходил, чем сильно страшил меня. К ночи его состояние лучше не становилось, мне даже показалось, что раньше он и без того был горячий, а сейчас стал просто как обжигающее пламя.

Я мочила тряпку в холодной воде и обстирала его сухой горячий нос, пыталась раскрыть его пасть и налить туда воды, чтобы он смог немного попить. Всунув ему в пасть носик чайника потихоньку лила, а он на мою радость глотал.

-Мишка мой, родненький, не умирай. Слышишь, не смей умирать, — обращалась я к бессознательному животному. — Кто же тогда мне будет помогать, кто будет защищать меня? Как я останусь без тебя? — вновь плакала я.

Мне пришлось еще раз осмотреть все его раны и вновь их все обработать тем, что у меня было, даже замазать каждую дырочку зеленкой. К ночи я так вымоталась, что не задумываясь легла рядом с моим медведем на пол и уснула, свернувшись у него под боком.

Когда утром я проснулась и открыла глаза, то сначала подумала что еще сплю и вижу сон. Я лежала на плече у мужчины и это плечо мне было очень знакомо. Первым что я увидела была могучая мужская грудь в черных завитках волос со следами ранений.

Резко вскочила и видела обнаженного Макса, лежащего у меня на полу, там где еще вчера лежал и умирал мой Мишка. Его видом я была сбита с толку, решив, что я просто сошла с ума. Но на его теле были спроецированы те же раны, замазанные зеленкой, что я вчера обрабатывала на теле медведя и огромную дырку в левом боку с почерневшими краями я совершенно точно узнала.

Но как? Как животное может быть Максом? Недоуменно стояла я и глупо хлопала глазами. Этого просто не может быть.

Бледный как мел Макс с крупной испариной на лбу, тем временем открыл свои глаза и с затаенной печалью еле слышно прошептал:

-Прости.

Он так и остался лежать на полу с открытыми глазами, но взгляд его начал мутнеть, грудь перестала вздыматься для вдоха.

Осознав, наконец, что произошло, я с громким воем отчаяния бросилась к безжизненному и уже холодеющему телу любимого.

-Нет. Нет. Нет. Пожалуйста, пожалуйста, очнись. Этого не может быть, — не могла я поверить в происходящее и тормошила его. — Так не бывает, — кричала я, но то чего я больше всего боялась, произошло.

Знать, что где-то живет и радуется или печалится, но все же живет человек, которого ты всем сердцем любишь не тоже самое что знать, что его уже нет в живых. Тем более знать, что причиной его смерти пусть и косвенно, но являешься ты. Ведь если бы я тогда, после разговора с Оксаной поговорила бы и с ним, то, возможно, мне не пришлось бы от него убегать. А может быть если бы я его выслушала, а не прогнала, когда он пришел ко мне, то ему бы не пришлось от меня таиться в образе зверя. Но история, как известно, не любит сослагательных наклонений и груз вины за смерть любимого теперь так и останется на моей совести.

Как теперь жить? Как теперь мне жить без него?

Я легла рядом с Максом прямо на грязный пол, положила свою голову на его грудь и выла от безысходности. Невыносимая боль потери разрывала мою душу на куски и ни что не могло заглушить эту боль. Но мне не было жаль себя, я не хотела успокоения, я как будто наказывала сама себя и не желала прекращения своих страданий. Для меня перестало существовать время, не существовало ни прошлого, ни будущего, лишь агония боли настоящего.