Чувство тошноты не проходило, болел сильно живот. Инка кое-как разобрала пакет с продуктами и рванула в туалет. Там ее снова вырвало. В глазах потемнело, и она плюхнулась рядом с унитазом и застонала. Тетя Таня постучала в дверь. — Инна, ты чего там? — Плохо мне, тетя Таня, плохо. Инку снова вывернуло. Соседка дернула за ручку и открыла дверь. — Где болит? — спросила она, наклонившись к Инке. — Живот, словно на меня обруч надели и сильно стянули, — Инна заплакала. — Господи боже, не реви. Чего ела? Беляш или чебурек? — Пирожок у бабы Дуси. Татьяна выругалась матом, заглянула в унитаз, выругалась еще. — Сейчас я скорую вызову. — Теть Таня, у меня документов нет. — Разберусь, не переживай. Инка кое-как выползла из туалета и легла в коридоре, свернувшись калачиком и тихонько скуля. Она слышала, как соседка куда-то звонила, потом ушла. Вернулась и сунула ей стакан с водой. — Попей, легче не будет, но хоть вода в организме побулькает. Я скорую вызвала, сейчас приедет. — А документы? — Брательник твой отдал паспорт, полис и СНИЛС. Сказал, что отобрали у тебя доки после роддома. — Я и не помню, думала, что потеряла, — простонала Инка, — Теть Таня, я умру? Что это? — Что я тебе могу сказать, вечных людей не бывает, все мы умираем, так что в этом плане ничего не могу тебе обещать. А насчет живота — так это панкреатит у тебя, детка, самый настоящий. Я тебя не из-за жадности кашками да бульончиками кормила, а чтобы у тебя обострения не случилось. Ну а ты решила бабулькиных пирожков поесть, вот и получила. Надо было тебе сказать, чтобы ты ни у кого и ничего не ела. Но я не провидица, всего предвидеть не смогу. Сейчас я тебе шмотки для больницы соберу, а ты пока медленно переползай на диван. — Хорошо. Инка кое-как по стене поднялась с пола и, охая, поковыляла к дивану. — Тетя Таня, а может, не надо скорую? Я сейчас какое-нибудь обезболивающее съем, и мне полегчает. — Не полегчает, подохнуть можно, так что ты, девка, не ерепенься, а слушай, чего тебе говорят. Дальше происходящее Инна помнила плохо, все было какими-то урывками. Ее погрузили на носилки и спустили в машину скорой помощи. Когда ее несли вниз, ей показалось, что тащили брат с отцом. Но в ушах шумело, и все плыло перед глазами. Она хотела что-то сказать, но язык не слушался. В больнице все было как в тумане. Определили ее в палату, поставили сразу капельницу, сделали пару уколов. Ей через полчаса стало полегче, но все равно еще было больно. Пришел врач, потыкал пальцами Инке в живот, поморщился, ничего не сказал и ушел. Через полчаса Инку поволокли на УЗИ. — Идем, мы сейчас с тобой на лифте прокатимся, там недалеко, — уговаривала стонущую пациентку медсестра. Они кое-как добрались до кабинета УЗИ. Девушка завела Инну, уложила на кушетку и куда-то убежала. Доктор, здоровый мужчина, даже не глянул на Инку, налил ей на живот гель, размазал прибором и стал смотреть на ее кишки через экран монитора. — Бухаешь? — спросил он, не поворачиваясь к пациентке. — Раньше пила, — призналась Инка. — У тебя весь ливер, как у старого алкоголика, — продолжил он смотреть на экран, — Продолжишь так пить, сдохнешь через полгода. А так есть шанс на долгую жизнь. Сколько тебе? Инка силилась вспомнить свой возраст, что-то там высчитывала, вычитала и складывала, но мысли путались. — Двадцать восемь где-то, — пролепетала она. — О как, молодая баба, а так себя запустила. У тебя вон вся жизнь впереди, можно и повременить со смертью. Столько всего интересного еще не увидала. — Да какой там, — Инна вздохнула, — Не выучилась в свое время, а теперь уже и поздно. — Ну не скажи, — ответил доктор, убрав прибор от Инкиного живота, — Моему деду почти восемьдесят, а он принялся китайский язык учить. В семьдесят он на гитаре научился играть. Так что учиться никогда не поздно. Ты полежи пока в тишине, я бумажечки заполню. Инка лежала на кушетке и смотрела на потолок. — Знаешь, бухать проще всего. Ты даже не представляешь, какой соблазн у нас, у врачей. У меня же дома целая батарея стоит. Чего мне только не несут: и коньяк всякий разный, и бренди, и текилу и прочий алкоголь. Лучше бы колбасой и мясом приносили. И иногда так накатит усталость, думаешь, остограммлюсь после рабочего дня. Подойдешь к бару, споткнешься об гирьку, и как-то отпускает сразу. — Об гирьку? — не поняла Инна. — Ну да, у меня там рядом с баром гири лежат. Если я об них спотыкаюсь, значит, в моем организме гормона радости не хватает, а при занятии спортом он вырабатывается. А вот при употреблении алколя погибает. Поэтому с похмелья так фигово. Ладно, Инна Владимировна, иди в палату, карту я сам врачу передам. — А что там у меня? — спросила она. — Печень увеличена, почки тоже в не лучшем виде, желчный тебе привет передавал, поджелудочная железа сама себя и тебя активно ест. В общем, полный фарш алкоголика. В кабинет заглянула медсестра. — Петр Алексеевич, вы уже все? — Да, Любочка, все, забирай карту и болезную, — ответил он. Инна кое-как сползла с кушетки и, охая, побрела за медсестрой. — Ничего, сейчас тебя прокапают, укольчики поставят, и будешь как новенькая, — успокаивала ее медсестра. — А ужином меня сегодня кормить будут? — Не положено пока ничего. Вся еда через капельницу, — ответила Люба, — Надо потерпеть, иначе совсем худо будет. Ей снова поставили капельницу. Инка лежала и дремала. На соседних кроватях находились в основном пожилые соседки. Они сначала попытались пообщаться с Инной, но, видя то, что она не идет на контакт, оставили свои попытки. На ужин никто не пошел, кому-то принесли передачку, и тетушки решили отужинать прямо в палате. Не успели они сесть к накрытому столу, как в палату вошла здоровая медсестра, молча сгребла все в пакет и вышла в коридор. Инка с испугом смотрела на происходящее. — Вот грымза, — выругалась одна из пациенток, — Третий день маковой росинки во рту не было. С ними жевать разучишься. В первые дни хоть капельницу ставили, а теперь держат в голоде и есть ничего не дают. А эта, как дежурит, так все просто себе забирает. — Почему? — тихо спросила Инна. — Потому что не по-ло-же-но, — проговорила старушка, которая сидела на кровати в углу. Она единственная не присоединилась к пиршеству. — Потому что тут гестаповские методы лечения — голодом морят, — возмутилась одна из тетушек, — Не болит же уже, можно разрешить и еду какую-нибудь. — Врач нам вообще сказал, что при нашем весе нам положено лечебное голодание, — возмутилась огромных объемов женщина. — Интересно, что они тебе будут говорить. Кстати, тебя там ветром около окна не сносит? Народ в палате засмеялся. — Я за капельницу держусь, — улыбнулась Инна. — Эх, я бы тоже такой худенькой хотела быть, как ты, — вздохнула толстушка, — Вот что значит генетика. Инка не стала говорить, что в ее худобе виновата не генетика, а алкоголь. Тетки, ворча, разбрелись по своим местам. Утром в обход проверяли все тумбочки. У одной пациентки нашли маленькую коробочку с соком для малышей. Врач выкинул коробку в коридор и принялся орать не только на нарушительницу, но и на всех остальных. — Вы совсем ничего не понимаете? Мы вас лечим не для того, чтобы вы тут у нас помирали пачками. Вон там, за забором, делайте, что хотите, а здесь соблюдайте все правила лечения. Сказано ничего нельзя есть, значит, ничего нельзя. Пить можно только чистую воду без газа. Не переживайте, вы с голоду тут не помрете, у всех лишний вес 30–50 килограмм. — Ну, он же детский, для малышей рекомендуется, — чуть не плача ответила ему пациентка. — Он здоровым малышам рекомендуется, а не больным теткам, — ответил зло доктор. — Интересно, а как вы будете морить голодом Инну? — поинтересовалась пышка. — Мадам, вас не должно заботить чужое лечение, думайте о своем выздоровлении, — сказал врач. Он присел к Инне на кровать, потыкал ей в живот пальцами. — Лечиться будем? — спросил он ее. — Да, — испуганно сказала она. — Тебе Петр Алексеевич про твои кишки вчера что-нибудь говорил? — Да, - тихо ответила Инна и опустила глаза. — Что решила? — Я жить хочу. — Тогда полный отказ от вредной пищи и алкоголя. Ты молодая, организм постепенно восстановится, еще не все потеряно. Если продолжишь вести прежний образ жизни, то полгода, может, год, а может, и месяца три, и гудбай май лайф. Поняла? — Да. — Ну вот и отлично. Сейчас тебе Люба поставит вкусную капельницу. И да, есть пока ничего нельзя, вообще ничего, и пить только воду. Все ясно? — он строго на нее посмотрел. — Да, — тихо проговорила Инна. — А то все выкину в помойку. — Хорошо. Врач осмотрел других пациентов. Той самой бабушке, что сидела на угловой койке, разрешил посещать столовую. — Ох и наемся я, — обрадовалась она. — Угу, — рассмеялся он. — Только пока из дома передачи вам пусть не приносят. Там диетический стол. — Да-да, конечно, — обрадовалась бабулька. — И больше никаких жареных пирожков и беляшей. После последней фразы часть женщин тяжело вздохнули. Он пожелал им доброго дня и вышел из палаты. — Все, я больше так не могу, — вскочила пышка со своего места, — Я ухожу. В тюрьме и то кормят. Она быстро собрала свои вещи в пакеты, переоделась и направилась к выходу. — Пока, девочки, — сказала женщина и вышла из палаты. — Через пару дней назад привезут, — хмыкнула одна из соседок, — Я сама так в прошлый раз сбежала, далеко не ушла. Ела беляши прямо около больницы, через полчаса вернулась обратно своими ногами, думала, сдохну. Тетки вздохнули, достали свои телефоны и планшеты и уткнулись в них. Инна просто смотрела в стену. Бабулька ей кинула на кровать какой-то детектив в мягкой обложке. — На, отвлекись, — сказала она, — Телефона нет? — Нет, дома забыла. — А я тоже не могу с телефона читать, мелко мне, да и непривыкшая я к такому. Внуки мне натащили всяких детективов, вот читаю, развлекаюсь. — А вы как сюда попали? — спросила Инна. — Не скажу, а то меня тут побьют, — усмехнулась старушка. — Правда? — Конечно, — рассмеялась тетка на соседней кровати, — Да пирожки она жареные с ливером лопала. У нас тут все такие, кто оладушками баловался, кто пирожками, кто еще чем жареным и острым. Меня Алена зовут. — Очень приятно. — Да какой тут приятно, в таком заведении встретиться, — рассмеялась она, — Ладно, читай, потом еще наговоримся. В палате стало тихо.