Никак не ожидал, что сознание вернется ко мне. Во мне сражались — я смутно это ощущал — некие противоборствующие силы, у алтаря как будто началась суматоха… Вдруг почудилось, что я стою в дверях оружейной, с черным клинком в руке. И выкликаю имя Гейнора. Бросаю вызов.

— Гейнор, оставь в покое мою дочь! Ты долго пытался разозлить меня, и тебе это удалось!

Усилием воли я разомкнул веки и поднял голову.

Равенбранд завывал по-звериному, сочась чернотой; на лезвии корчились алые руны. Меч застыл над Оуной, отказываясь повиноваться Гейнору — извивался в руке моего кузена, словно норовя вырваться, высвободиться. Бурезов жаждал убивать всех подряд, а вот Равенбранд, по-видимому, убивал избирательно. Сама мысль о том, чтобы коснуться Оуны, была ему омерзительна. Не знаю, в чем тут дело — может, клинку передались мои чувства? Как бы то ни было, он отказывался убивать — и в том состояло его отлитие от Бурезова, который не ценил человеческую жизнь, как не ценили ее мелнибонэйцы.

Гейнор зарычал. Свет клинков и факелов превращал картину — старая оружейная с алтарем, толпа людей, застывших в самых разных позах — в босховский гротеск. Люди в изумлении таращились на дверь, в проеме которой возвышался человек с черным клинком в правой руке. За спиной человека виднелся коридор, выстеленный телами в коричневых рубашках. Клинок был обагрен кровью, как и иссеченный доспех и драный плащ пришельца. Его волчьи глаза сулили смерть. Должно быть, чтобы добраться сюда, он выдержал не один бой, но рука сжимала меч по-прежнему крепко, а выражение лица заставляло думать, что этот человек прошел по горам трупов.

— Гейнор! — мой собственный голос. — Ты труслив как шакал и изворотлив как змея! Сразишься ли ты со мной здесь, в этом священном месте? Или снова юркнешь в нору, как бывало не раз?

Шагая медленно, обремененный тяжестью столетий, мой двойник ступил в оружейную. Несмотря на то, что он смертельно устал, в нем ощущалась сила — истинная сила, о которой нацистская верхушка могла только мечтать. К ним явился настоящий полубог. Тот, кому они поклонялись, кем отчаянно желали стать, не ведая, что Эльрик заплатил за свою божественность страшную цену, что он вынес столько горя и ужаса, сколько им не могло присниться и в кошмарном сне. И теперь ничто не могло его поколебать.

Или почти ничто.

Разве только судьба той, кому он отдал свою горькую, противоречивую, невыносимую любовь. Для большинства мелнибонэйцев любовь была пустым звуком. Эльрик же любил на самом деле.

Тяжелой, размеренной поступью он приблизился к алтарю.

Гейнор вновь попытался вонзить Равенбранд в сердце девушки. И меч вновь, еще более яростно, заметался в его руке.

Тогда мой кузен выкрикнул что-то нечленораздельное, швырнул в меня завывающий меч и стиснул в ладонях белый клинок.

Миг — и Оуна погибнет…

Черный меч не достиг цели. Вернее сказать, он завис над алтарем и провисел в воздухе достаточно долго: Оуна успела вскинуть руки, перерезать веревки и скатиться с алтаря.

Я не верил своим глазам. Равенбранд действительно разумен?

Гитлер и прочие нацистские бонзы тем временем, бурно жестикулируя и гомоня, укрылись за спинами штурмовиков. Дюжина автоматов нацелилась на Эльрика, но мелнибонэец их словно не замечал. Он видел перед собой лишь алтарь, остальное его не интересовало.

На точеном лице Эльрика играла жестокая усмешка. Убедившись, что Оуна ускользнула из-под удара, он повернулся к Гейнору.

Белый меч застонал, задергался, будто и ему вдруг расхотелось убивать. Или наши клинки и вправду разумны, или ими управляет некая сверхъестественная сила…

Гейнору удалось подчинить так называемый меч Карла Великого. Он замахнулся, сделал выпад, норовя поразить Оуну, ноги которой все еще были связаны. Однако меч снова заартачился. И тогда мой кузен вскинул голову, и с его губ сорвались загадочные слова на незнакомом языке. Он призывал Хаос.

Но Хаос не откликнулся.

Естественно — ведь Гейнор не смог совершить надлежащий обряд…

Эльрик прыгнул. Черный клинок легко парировал очередной выпад Гейнора.

— В том, чтобы прикончить труса, нет ни славы, ни удовольствия, — промолвил мой двойник. — Но такого, как ты, нельзя отпускать живым.

Черно-красная вспышка. Серебристая дуга. Бурезов обрушился на белый меч, и оба клинка не то вскрикнули, не то испустили громкий, протяжный стон.

Сопровождавшийся глухим лязгом, удар следовал за ударом. Наконец белый меч треснул — и осыпался трухлявой древесиной в руке Гейнора.

Не удивительно — этот меч с самого начала был фальшивкой, сотворенной, вдобавок, с дурными помыслами.

Кузен выругался, кинул обломок на пол. Потом отскочил к стене, зашарил рукой, подыскивая себе новое оружие. Но те клинки, что висели по стенам оружейной, давным-давно пришли в негодность и проржавели буквально насквозь. Гей-нор крикнул солдатам: «Стреляйте!», однако те не могли выполнить приказ, иначе они попали бы в самого Гейнора или в Клостерхейма, который целился в Эльрика из пистолета.

Эльрик с нехорошей улыбкой произнес одно-единственное слово.

Равенбранд ринулся к бывшему слуге сатаны. Ююстерхейм побелел как мел. Уж он-то знал, что случится, если меч вопьется в него.

Он выкрикнул что-то на латыни. Лишь немногие поняли его. Меч не понял, иначе наверняка не промахнулся бы.

Клостерхейм бросился на пол, Гейнор последовал его примеру. В ту же секунду солдаты открыли огонь. Завизжали пули, рикошетившие от стен, забарабанили по камню пустые гильзы…

Эльрик расхохотался — как знаком мне этот дикий смех! Несмотря на сумасшедшую пальбу, в него не попала ни одна пуля, словно он был заколдован.

Мой двойник нырнул за алтарь, проверить, цела ли дочь.

Оуна улыбнулась отцу, а потом, улучив момент, кинулась ко мне. В руке девушки был зажат острый как бритва кинжал Гейнора. Она быстро перерезала веревки.

И вдруг Равенбранд лег в мою ладонь и принялся отражать пули. А солдаты палили не переставая, защищали своих драгоценных начальников, которые отступали к сорванной с петель двери.

В меня вливалась сила. Я тоже расхохотался, вскочил и, не испытывая и намека на страх, рванулся к Клостерхейму. Эльрик тем временем схватился с Гейнором. Оуна вновь укрылась за алтарем — с кинжалом против автоматов делать нечего. А пули все летали вокруг; одна угодила в охранника. Бонзы заторопились пуще прежнего.

Гитлер вещал об удаче? Что ж, удача теперь на нашей стороне.

Нацистская верхушка вывалилась в коридор через проделанную Эльриком дыру в стене. Послышались отрывистые команды, к дыре придвинули шкаф, другой, третий…

Наши враги не знали, чего от нас ожидать. И принимали меры предосторожности, чтобы мы не застали их врасплох.

Я двинулся было вслед за Гитлером, но Эльрик остановил меня и указал в дальний конец коридора.

Там стояли Гейнор и Клостерхейм.

— Грааль у нас! — озаренный светом факелов, мой кузен напоминал большую птицу, в ярости скачущую по земле. Его черные доспехи казались пародией на светлую броню Эльрика. — И владыки Вышних Миров нам непременно помогут! Учтите, им не понравится, что кое-кто посмел помешать их союзнику.

— По-твоему, меня заботит благосклонность богов? — Эльрик фыркнул. — Я — Эльрик Мелнибонэйский, и мой род — ровня богам!

В этот миг Клостерхейм выстрелил дважды подряд, и обе пули попали в цель.

— Что такое? — Эльрик нахмурился, медленно опустился на пол.

Я ринулся на противника, но меня опередили: кинжал Оуны погрузился в сердце Клостерхейма. Тот согнулся пополам, захлебываясь кровью и пытаясь выдернуть кинжал из собственного тела.

Гейнор оттолкнул своего верного прихвостня и бросился к низенькой дубовой дверце, за которой был коридор в комнату, опустевшую с исчезновением фон Аша.

Клостерхейм не шевелился. Неужели подох?

Я был еще слишком слаб, чтобы перехватить Гейнора. Он проскочил в проем и успел захлопнуть дверь прежде, чем я преодолел несколько метров, отделявших меня от нее. Я с разбега ударил плечом — и едва опять не потерял сознание, на сей раз от боли.

Боль напомнила мне о ране. Я посмотрел на свой бок — кровоточит или перестал? На месте раны остался лишь багровый шрам. Сколько прошло времени? Или время уже не имеет значения, поскольку Гейнор своими действиями ухитрился-таки нарушить Равновесие и мироздание начинает распадаться?

— Друзья, — выдохнул Эльрик. — Наверх, нам нужно наверх…

Оуна растерянно глядела на мебель, которой нацисты забаррикадировали проем уничтоженной двери. Заперты с обеих сторон! А Гейнор, должно быть, уже на пути к Серым Жилам, и Грааль по-прежнему у него…

Я продолжал ломиться в дубовую дверцу, пока — с тем же успехом.

Мебель в проеме вдруг зашевелилась. Похоже, наци опомнились, подтянули подмогу и готовы разделаться с нами.

Раздался громкий треск. Часть баррикады обвалилась и стал виден Гесс, командовавший автоматчиками. Ему единственному хватило мужества выйти против нас. Остальные разбежались, трусливые крысы.

Я снова ударил плечом в низенькую дверцу. Бесполезно. Хотел позвать на помощь Оуну, но девушка поддерживала отца, который сумел подняться и теперь стоял у Гейнорова алтаря. Его мелнибонэйская кровь капала на равнодушный гранит.

Заметив, по всей вероятности, мой умоляющий взгляд, Эльрик выпрямился, перехватил поудобнее меч и велел мне посторониться.

— Похоже, иначе я двери открывать разучился, — произнес он с кривой усмешкой.

Подобрался, замахнулся, вложил в удар все оставшиеся у него силы — и меч расколол старинную дубовую дверцу пополам. Эти две половинки распахнулись нам навстречу, как бы приглашая войти. Мы устремились вдогонку за Гейнором, а позади истерически кричал что-то своим солдатам заместитель фюрера Рудольф Гесс.

Башней не пользовались много лет. Выяснилось, что пожитки фон Аша до сих пор лежат там, где старик их оставил. И на всем — на шкафах, буфетах, столах и стульях, книгах и картах — толстый слой пыли. Фон Аш забрал с собой только свои мечи и кое-что из одежды.

В пыли отпечатались свежие следы, и понять, куда девался Гейнор, не составляло никакого труда. Эльрик, совершенно обессиленный, упал у стены, а мы с Оуной принялись подтаскивать громоздкую мебель к узкой лестнице, перегораживая проход. Мимоходом Оуна пролистала книги, порылась в бумагах, нашла, по всей видимости, то, что искала и сунула в карман. Потом мы подняли Эльрика и понесли его наверх; короткий коридор вывел на широкую, открытую квадратную площадку с бойницами и дымовыми трубами.

Как ни удивительно, на площадке мы наткнулись на Гейнора. Должно быть, он рассчитывал улизнуть, но для этого ему следовало научиться летать — со всех четырех сторон башня отвесно обрывалась вниз.

Я бросился к нему. Он побежал — от бойницы к бойнице, от трубы к трубе. Внезапно остановился и повернулся. Его лицо искажала чудовищная гримаса боли. Он весь словно вибрировал, с головы до ног, и светился загадочным серебристым светом, постепенно увеличиваясь в размерах. И одновременно таял, как бы растворялся в воздухе. Как рябь на поверхности воды — каждая волна чуть крупнее предыдущей; так и Гейнор становился все объемнее, будто его распирало изнутри, и возносился, подобно музыкальному аккорду, в небеса, сливаясь с мирозданием. Распадался на куски и тут же вновь делался целым…

Я споткнулся, но устоял на ногах. Настиг Гейнора, попытался его схватить. Меня словно пронзило током, на мгновение я ослеп, а когда прозрел — Гейнор исчез. Канул в никуда.

— Мы потеряли обоих, — проговорил я. Меня била дрожь, к моей ненависти примешивался страх.

Эльрик вздохнул и покачал головой.

— Мы потеряли всех Гейноров, — поправил он. — Твой кузен выложил свой козырь и разбежался в тысяче направлений. Распался на тысячу двойников, каждый чуть крупнее другого. Распылил свою сущность по мирозданию, чтобы мы не смогли догнать его. Сейчас он легок, как пушинка, и наиболее опасен. А еще, пожалуй, наиболее могущественен. Он существует везде — и нигде. Может быть всеми — и никем. Растекся по мирам… Зато мы теперь твердо знаем, что он не сдержал слова и не сумел привести в этот мир Ариоха. Если Гейнор не спятил окончательно, он сделает вот что. Либо попытается улизнуть от герцога преисподней, что попросту глупо и, в общем-то, невозможно. Либо попробует договориться с Ариохом заново. Это означает, что ему необходимо место схождения. Бек недоступен, так что он будет искать иное место. Не думаю, чтобы в твоем мире, Ульрик, таких мест было много.

— Мори, — сказала Оуна. — Он отправится на Мори, — и показала нам листок, который позаимствовала из башни.

— Место схождения? — переспросил я. — Что это такое?

— Место, где сходятся вероятности, — объяснила Оуна. — Где встречаются лунные дороги. Я хорошо знаю ваш мир, граф. Гейнор наверняка отправится на Морн и попытается там собрать себя воедино.

Больше она ничего поведать не успела — снизу, с лестницы, донесся грохот.

— Мы можем его догнать? — справился я, глянув в сторону лестницы.

— Я привел с собой друзей, — ответил Эльрик. — Гейнор хотел воспользоваться ими, но в нем нет мелнибонэйской крови. Это мои друзья помогли мне попасть сюда с Мельнибонэ. Мечи к мечам, крылья к крыльям…

Судя по грохоту, люди Гесса раскидывали нашу баррикаду.

Я посмотрел вниз: чем прыгать, проще броситься на меч. А летать мы не умеем. Значит, остается принять бой.

Эльрик поднялся, подковылял к двери, стиснул Бурезов обеими руками. Когда дверь распахнулась, он взмахнул мечом — и трое первых штурмовиков рухнули замертво, а меч издал торжествующий вопль. Эльрик зашипел, как от боли, впитывая в себя жизненную силу погибших. Он оживал на глазах.

Я — признаюсь, с неохотой — присоединился к нему, и вдвоем мы положили у двери еще пятерых или шестерых, прежде чем наци взялись за ум, отступили в глубь коридора и принялись палить по нам с безопасного расстояния. Стреляли они, впрочем, наугад, поэтому пули не причиняли нам ни малейшего урона.

Эльрик подозвал Оуну и велел нам с ней отвлекать штурмовиков, а сам подхромал к парапету и уставился в ночное небо, на котором изредка выглядывала из-за клубящихся туч оранжевая луна. Мельнибонэец поднял меч, и тот засверкал черным пламенем, которое в следующий миг окутало и Эльрика. Белый Волк — таково было прозвище моего двойника — вскинул голову к взбудораженным небесам и запел песнь столь древнюю, что слова ее казались голосами стихий, ветра и земли.

В коридоре тем временем раздались очередные выстрелы, потом на площадку осторожно высунулся солдат с автоматом. Я убил его.

А на небе появились вдруг зловещие черные тени — вынырнули из-за туч и устремились к башне.

Эльрик выпрямился, по-прежнему сжимая в руке меч и продолжая петь.

И будто само небо откликнулось на его зов!

Прогремел раскат, похожий на громовый, и небо словно треснуло, раскололось — и выплюнуло гигантских летучих рептилий, чудовищ с длинными хвостами, могучими крыльями и вытянутыми шеями. Твари из моих кошмарных снов! Я узнал их. Колдовство Эльрика привело в мой мир драконов острова Мельнибонэ! Гейнор хотел привлечь драконов на свою сторону; он едва не победил Эльрика на развалинах Имррира; он отыскал потайные пещеры и пытался разбудить драконьих родичей моего двойника — и преуспел в этом. Однако он не понимал — и вряд ли понимает, — почему драконы отказались повиноваться ему. «Кровь за кровь, брат за брата» — они служили только королевскому роду Мельнибонэ, кровь которого по прихоти судьбы текла в моих жилах и в жилах Оуны, но не в жилах Гейнора.

Два громадных дракона закружились над башней в свете оранжевой луны. Молодняк из Фурна, с черными и белыми кольцами на хвостах и на мордах, с перьями на кончиках крыльев; несмотря на свои размеры, они еще не достигли зрелости и рядом со взрослыми драконами показались бы, наверное, мелюзгой…

Эльрик обернулся с довольной улыбкой. — Видишь, я приготовил все заранее! Правда, я надеялся, что мои братья заберут меня вместе с Граалем… — мелнибонэйцы верили, что состоят в прямом родстве с драконами Фурна. В минувшие эпохи они носили одинаковые имена, жили в одних и тех же помещениях и делили могущество и власть над миром. Древняя история утверждала, что некогда драконы были правителями Мельнибонэ. Как бы там ни было, Эльрик и его ближайшие родственники могли без опаски пить драконий яд, убивавший всех прочих, а этот яд был столь огнеопасен, что от него воспламенялся самый воздух.

Я знал все это потому, что во мне оставались воспоминания Эльрика.

И язык драконов тоже был мне известен. Драконы аккуратно сели на площадку, и мы радостно приветствовали друг друга; От огромных тел шел пар, драконов била дрожь, вызванная, должно быть, изнурительным полетом сквозь вереницу миров. И воздух моего мира был для них слишком разреженным. На нас обратились умудренные вековой мудростью глаза, могучие когти вцепились в камень парапета, чешуя переливалась в лунном свете — лиловая, алая, золотистая, зеленая… Драконы были похожи как две капли воды и отличались лишь тем, что у одного над носом, было белое пятно, а у другого — черное. Я с уважением поглядел на чудовищные ослепительно-белые клыки. Эти драконы явились к нам словно из легенды о Зигфриде, однако они были куда более разумны и куда более многочисленны, нежели одинокий и глуповатый Фафнир. Мельнибонэйцы издавна изучали повадки драконов и даже разработали своего рода классификацию драконьих пород, в которой учли всех — от курносых экарнианцев, прозванных «летучими мышами», до этих вот самых драконов Фурна, которые умели мысленно общаться с людьми и жили невероятно долго (поскольку большую часть жизни проводили во сне).

Прижимая ладонь к ране, Эльрик подошел к ближайшему дракону и что-то тихо сказал ему. Я заметил на спинах обоих животных пульсирующие фурнские скеффла — что-то наподобие мембраны между лопатками дракона, позволяющее путешествовать между мирами. Еще эти мембраны используют как седла. Скеффла — одно из диковиннейших и древнейших произведений алхимического искусства Мельнибонэ.

Имена драконов оказались простыми, как вообще все те имена, которые люди дают животным, — Белый Нос и Черный Нос. Настоящие же имена, которыми они себя называли сами, были длинными и совершенно непроизносимыми, и в каждом имени описывалась родословная и перечислялись места, где побывал нареченный им.

Эльрик повернулся ко мне.

— Драконы отнесут нас к Гейнору. Ты умеешь править ими?

Я кивнул. Это умение перешло ко мне вместе с другими навыками моего двойника-.

— Он по-прежнему в этом мире. По крайней мере, частично. Может статься, он истощил силы и уже не в состоянии ступить на лунную дорогу. В общем, драконы доставят нас к нему.

— На Морн, — прибавила Оуна. — Он должен быть на Морне. Грааль у него?

— Вот настигнем его, тогда и узнаем, — последние слова Эльрик произнес едва слышно — рана вновь дала о себе знать. Впрочем, выглядел он вполне сносно, при таком-то ранении. Я спросил, как он себя чувствует, и ответом мне стал удивленный взгляд:

— Клостерхейм стрелял наверняка. А я до сих пор жив.

— И я не умер, — проговорил я, — хотя в меня тоже стреляли и я потерял много крови. Но теперь рана почти зарубцевалась. Чудеса!

— Все дело в Граале, — отозвался Эльрик. — Сомневаться не приходится, только он способен исцелить такие раны. Значит, он или у Гейнора, или где-то в замке.

В дверном проеме возник Рудольф Гесс. Обернулся, крикнул, чтобы не стреляли. Его лицо выражало озабоченность и некоторую растерянность.

— Я должен поговорить с вами! — воскликнул он. — Должен узнать, что все это означает. Кто вы? Герои Альвхейма? Неужели нам удалось вызвать к жизни древние легенды во всем их великолепии? Тор? Один? Кто?..

Тут Гесс заметил драконов — и выпучил глаза.

— Насколько могу судить, мой господин, — произнес он с поклоном, — эти драконы восточного происхождения. Левантинские, с западного побережья Средиземного моря… Невероятно!

Оуна помогла Эльрику поправить мембрану на спине Черного Носа, взобралась в седло следом за отцом и жестом велела мне садиться на Белого.

— Я хочу с вами! — вскричал Гесс. — Грааль!.. Я вам не враг!

— Прощай! — с этими словам Эльрик вложил свой клинок в ножны и обеими руками взялся за поводья. С каждым мгновением он становился все более похож на себя прежнего.

Я вскарабкался на спину дракону с врожденной ловкостью мелнибонэйца королевского рода. Меня переполнял дикий, нечеловеческий восторг. Совсем недавно я презирал тех, кто верил в Волшебную Страну, а сейчас сам готов был принять что угодно. И не было для меня в тот миг большей радости, чем взмыть в ночное небо на драконе!

Гигантские крылья пришли в движение. Гесса смело с площадки, точно ураганным порывом ветра. Я успел заметить его умоляющий взгляд. Сказать по правде, я почти сочувствовал ему. По мне, среди всех нацистов он был наименее отвратителен.

Мы взлетели, и тут на крышу вырвался отряд штурмовиков во главе с Герингом. Вновь застрекотали автоматы. Но пули нам были не страшны. Мы бы легко уничтожили башню и всех, кто в ней находился, но эта мысль не приходила нам в головы. Мы стремились настичь Гейнора, который похитил Грааль.

Блаженство от полета было непередаваемым!

Эльрик летел впереди, я за ним, целиком положившись на своего двойника и своего дракона и не притрагиваясь к поводьям.

Мы поднялись выше облаков, и мой родной Бек с нацистской сворой внутри остался далеко внизу. Если мне не изменяло чувство направления, летели мы на запад. Куда? В Ирландию? Или же в Англию?

Но Англия воюет с Германией? Что, если нас поймают? Ведь на мне до сих пор эсэсовский мундир. Сомневаюсь, что хоть кто-то из англичан поверит в правдивость моих объяснений…

Но выбора не было. Черный Нос летел впереди, размеренно взмахивая крыльями и отбрасывая зыбкую тень на облака. Белый — он был на год или два моложе собрата — не отставал. Чем светлее становилось, тем отчетливее делались узоры на драконьих крыльях. Словно гигантские бабочки — чудесное смешение красного, черного, оранжевого и изумрудно-зеленого цветов. И почему в книжках драконов обычно изображают желтыми или болотно-зелеными? Фурнские драконы всегда отличались изяществом и красотой, и даже самый юный дракончик из их числа казался мудрее любого человека.

Когда в облаках возникала прореха, я мог видеть аккуратные прямоугольники полей и многочисленные городки и деревни. Земля моей отчизны последний раз страдала от вражеского нашествия более века назад и нежилась в лучах рассвета, поверив словам Гитлера, что ни одна бомба не упадет на территорию Германии.

Интересно, сумеет ли Гитлер сдержать свое обещание? Сдается мне, когда политические и военные средства окажутся исчерпаны, он обратится к магии. Вообще на меня он производит впечатление человека, оседлавшего тигра, — и ехать боязно, и спрыгнуть страшно.

Или он оседлал не тигра, а дракона? Может, я потому считал Гитлера марионеткой обстоятельств, что меня самого влекло по жизни прихотью злодейки-судьбы?

Но вскоре шальные мысли вылетели у меня из головы, их прогнали красота утренних небес и аромат свежего воздуха. Я был настолько поглощен открывшимся передо мной зрелищем, что гул мотора воспринял лишь как досадную помеху. Огляделся по сторонам, затем посмотрел вниз — и увидел под собой целую воздушную армаду. Самолеты шли столь плотным строем, что казались огромной птицей, распластавшей крылья. Летели они чуть быстрее нас — но в том же самом направлении.

Невозможно представить, как Британия, истощенная, изнемогшая, способна отразить такой удар! Армады могущественнее мировая история просто не знала! Можно вспомнить разве что испанский флот, отплывший к английским берегам в годы правления Елизаветы. Тогда Англию спасли капризы погоды. Но сейчас рассчитывать на это по меньшей мере глупо…

С тех пор как начались мои приключения, я успел увидеть гибель нескольких цивилизаций. Я знал, что невозможное на самом деле возможно, что народы попросту исчезают, а следы цивилизации стираются с лица земли, будто их никогда и не было.

Неужели мне по ужасному стечению обстоятельств суждено засвидетельствовать гибель Англии и Британской империи?

Первой мне на глаза попалась эскадрилья «юн-керсов-87», знаменитых пикирующих бомбардировщиков «штука»: Люфтваффе традиционно использовала эти самолеты для первых бомбежек вражеских укреплений и поселений. Но чем дальше мы летели, скрываясь за облаками, чтобы нас не заметили, тем больше появлялось самолетов — «мессершмитты», «юнкерсы» и «хейнкели» направлялись к наполовину побежденной Британии, которой наверняка не хватит собственных машин и собственных сил отразить эту массированную атаку.

Может, поэтому Гейнор отправился на запад? Чтобы мы, преследуя его, своими глазами увидели начало конца? Чтобы на наших глазах разыгралась решающая битва, после которой Земля перейдет в подчинение владык Вышних Миров? И останутся ли они в мире между собой, эти владыки? Или примутся вновь соперничать друг с другом?

И что тогда? Рагнарек?

Самолеты ушли вперед. Установилась зловещая тишина.

Как будто мир замер в ожидании.

В напряженном ожидании.

Вдалеке послышался грохот разрывов, стрекот пулеметов, вой истребителей… К востоку от нас вспыхнуло на земле пламя, потянулся к небу маслянистый дым, засверкали вспышки. Черный Нос плавно развернулся, и вскоре поле битвы осталось у нас за спинами.

Что ж, прощай, Англия. Ей, конечно же, не выстоять. Война в Европе выиграна. И куда теперь Гитлер протянет свои жадные лапы? К России?

Мне было искренне жаль Англию — несмотря на все ее высокомерие, на все незаслуженно обретенное могущество, на презрение, с каким она относилась к другим народам. Сейчас англичане расплачивались за то, что когда-то недооценили Германию. Прощайте, английские доблесть и упорство, добродушие и изобретательность, леность и чопорность. Прощайте, дредноуты, корабли-острова, этакие плавучие города. Прощайте, все те, кто правил нашим миром и победил Наполеона на море, когда мы одолели его На суше. Прощай, кровожадная нация разбойников и пиратов, хвастунов и мясников, великих поэтов и историков, — ты заслужила того, чтобы тебе воздали по заслугам. Пускай сейчас порода измельчала, ты знавала славные времена!

Сегодня — день платы по счетам. День, к которому рано или поздно приходят все великие империи — Византия и Карфаген, Иерусалим и Рим. Когда утрачен дух побед, дух созидания, ему на смену приходит горечь поражения и рабства. Гитлер возродил рабство, и англичанам, которые первыми выступили против этой порочной практики, предстоит снова столкнуться с унижением принудительного труда. Последний оплот свободы, как принято называть Британию, забыв о пороках и воззвав к добродетелям, бьется за собственное выживание. Англия потерпит поражение, но докажет, что добродетель сильнее порока, что мужество достойнее трусости и что в человеке добро уживается со злом, но в решающие мгновения — и об этом на примере Британии будут вспоминать годы спустя — добро всегда берет верх. Она покажет, что добродетель делает нас сильнее, а цинизм в действительности лишает сил.

И почему мы никак не можем заучить этот урок? Почему нам преподают его снова и снова?

Нечего сказать, подходящие мысли для полета на драконе! Впрочем, для меня это было характерно… Вдобавок я просто не мог не сочувствовать некогда великой стране, которая в глазах множества немцев была идеальным партнером Германии и даже образцом для подражания.

Внизу появилась вода — спокойная, голубая, искрящаяся. Зеленые холмы. Желтый песок. Еще вода. Теплый солнечный свет. Рай, истинный рай. Маленькие городки словно вырастали из земли. Реки, леса, долины… Мирная прелесть английских угодий. Что станется с нею, когда Германия сокрушит английскую воздушную мощь и «германизирует» весь мир в соответствии со своим опереточным вкусом?

Единственной защитой сельской красоты были ненавистные всем деревенским города, холодные и бездушные; только они еще способны защитить от тирании, которая, прикрываясь броскими лозунгами, уничтожит этот мир навсегда…

Признаться, мне вдруг захотелось вернуться в Мо-Оурию. Там было легче и проще. Неужели Гейнор и вправду истребил офф-моо? Неужели выжили лишь единицы?

Снова море, снова скольжение на южном ветерке, в направлении крохотной зеленой точки, которая вскоре превратилась в утес, торчащий из воды и обрамленный прибоем. Дракон Эльрика заложил петлю и полетел вокруг острова, который в поперечнике составлял от силы полтора километра. Я заметил дом эпохи Тюдоров, разрушенное аббатство, песчаную косу, похожую на крысиный хвост. Нас никто не встречал: мало того, возникало впечатление, что остров давным-давно покинут и заброшен. Посреди острова возвышался травянистый холм, увенчанный кольцом камней, которые образовывали древнее святилище. В незапамятные времена эти камни стояли прямо и служили одновременно обсерваторией, храмом и местом, где предавались постижению тайн мироздания…

Вот так мы и прибыли на остров Морн, к горе Мараг, «где родилась и откуда пошла английская наша доблесть», как выразился однажды поэт Уэлдрейк. Этот остров — одно из великих святилищ Запада, и история его древнее истории Гластонбери и Тинтажеля.

Когда драконы опустились на горячий песок бухты, когда я услышал, как рокочет прибой, мне стало ясно, почему Гейнор отправился именно сюда.

О могуществе Морна было известно даже нацистам. Святилище здесь основали не саксы, а кельты. И прославился он тем, что в «Серебряный век», перед германским нашествием, все великие народы мира присылали сюда своих ученых мужей, чтобы те вместе разгадывали загадки природы и обсуждали религиозные догматы. Но это было до того, как пришли германцы, неся с собой разрушение и смерть.

На Морн прибывали епископы, раввины и мусульманские мудрецы, буддисты, индуисты, гностики, философы и ученые, и все охотно делились своими познаниями. Встречались они в аббатстве у подножия холма, которое со временем превратилось в международный университет, в памятник доброй воли. А потом приплыли викинги на своих драконьих челнах…

Я слез с дракона, почесал ему около уха, поблагодарил за службу. Затем снял скеффла, скатал его и засунул себе под рубаху. Ко мне, покачиваясь, как после морской прогулки, подошла Оуна и показала на море. Там в бухте стояла на якоре немецкая подводная лодка, и двое часовых несли дозор на лишь чуть-чуть возвышавшейся над водой палубе.

Совпадение? Лазутчики, высланные вперед флота? Или они здесь по распоряжению Гейнора, который готовил себе путь к отступлению? Но почему? Он ведь не мог знать, что мы отправимся за ним вдогонку. А манией преследования, помнится, мой кузен не страдал.

Так или иначе пока подлодка угрозы не представляла. Сомневаюсь, что моряки, даже если и заметили драконов, поверили собственным глазам. И кто их упрекнет? Нечасто на заброшенных островках в Ирландском море можно встретить драконов.

Эльрик что-то сказал, и гигантские животные вновь взмыли в небо. Там, в верхних слоях атмосферы, они будут дожидаться нашего возвращения.

Передохнув пару минут, мы двинулись в глубь острова по вымощенным улицам покинутой деревни, мимо ратуши, из которой до 1918 года правил герцог Морнский (сейчас окна и дверь ратуши были заколочены), мимо фермы, оставленной, похоже, с началом нынешней войны, вдоль по извилистой улочке, тянувшейся по склону холма, и вверх, к кольцу камней.

До сих пор я не улавливал ничего необычного, никаких признаков действия сверхъестественных сил. Над волнами кружили горластые чайки, на деревьях пели дрозды, в живых изгородях, разросшихся на пол-улицы, охотились воробьи, а с моря доносился барабанный рокот прибоя.

С некоторым усилием мы взобрались на гребень холма и увидели древние камни, опиравшиеся друг на друга, точно старики. Как ни удивительно, из круга пока не выпал ни один.

Мы пошли к камням, и тут я заметил странное молочно-белое сияние, исходившее из круга. Остановился. Честно говоря, не было никакого желания снова встречаться с колдовским штучками. Однако Оуна поторопила меня.

— Я знала, что он отправится сюда, если мы изгоним его из Бека, — сказала девушка. — Он хочет установить контакт с Ариохом. Но я приготовила ему сюрприз.

Оуна провела нас прямо в центр каменного круга. Я огляделся. Море с высоты казалось абсолютно спокойным. Идеальная погода для вторжения. Поискал взглядом подлодку, но ее отсюда видно не было.

Молочно-белое сияние омывало наши ноги до колен.

— Обнажите мечи, — велела Оуна. — Мне понадобится их сила.

Мы подчинились, словно зачарованные красотой девушки и уверенностью, которая от нее исходила. Она воздела над головой свой лук, затем окунула его в свечение у наших ног, повела точно кистью, выписывая в воздухе причудливые узоры, соединяя один с другим, пока не возникла «кошачья колыбель», висевшая над землей и отливавшая перламутром.

Одновременно Оуна принялась читать заклинание и негромко напевать. В ее действиях и в голосе сквозила спешка.

Замерцали разноцветные огни, и некоторое время спустя я почти ослеп. Голова шла кругом. Оуна забрала Равенбранд и начертила мечом большой овал, который вдруг словно ожил и превратился в туннель в никуда. И в этом туннеле, когда глаза мои все же привыкли к свету, я разглядел человеческую фигуру, приближавшуюся к нам.

Фроменталь!

Француз вышел в круг камней с таким видом, будто подыскивал место для пикника. В руке у него была накрытая материей корзина. Он ничуть не удивился, завидев нас, и весело помахал рукой. Когда он выходил из туннеля, его на мгновение окутал алый свет, будто легионеру набросили на плечи кроваво-красный плащ. Когда этот свет погас, я заметил, что пропало и молочно-белое сияние. Пахнуло чем-то горячим и не слишком приятным. Запах был мне знаком. Вот только я даже не догадывался — откуда.

— Я вовремя? — спросил Фроменталь.

— Надеюсь, — ответила Оуна. — Принес?

Француз поставил корзину наземь и снял материю.

— Вот она, госпожа. Выпустить?

— Пока не стоит. Надо убедиться, что Гейнор здесь. А он наверняка появится. И Ариох тоже. Гейнор хочет встретиться с Ариохом у камней Морна. Они уже встречались тут раньше.

— Ариох с нами, — тихо промолвил Эльрик. Он весь как-то подобрался, ощутив присутствие своего господина, заговорил быстро и напористо.

— Мой повелитель, прости нас за вторжение. Даруй нам свое покровительство. Вспомни о нашем древнем союзе. Это я, Эльрик Мельнибонэйский, и у нас с тобой одна судьба.

Из воздуха раздался голос, сладостный, как детские годы:

— Милый Эльрик, ты мое смертное воплощение, ты представляешь меня во многих мирах, но не в этом. Что привело тебя сюда?

— Враг, которому я хочу отомстить. Он служит тебе. Он предложил тебе встречу здесь.

— Мой слуга не может быть твоим врагом.

— Тот, кто служит двум хозяевам, не может быть другом никому, — откликнулся Эльрик.

Голос, тепло которого обволакивало, успокаивало, подобно доброму старому родственнику, издал смешок.

— Ах, Эльрик, храбрейший из моих рабов, лучший из моих покорных детей! Теперь я припомнил, почему люблю тебя.

Я сглотнул комок в горле. Близость к этому незримому существу была непереносима почти физически. Даже Оуна побледнела. Однако Эльрик, если такое возможно, держался свободнее, если не сказать — развязнее обычного.

— Мне предначертано служить герцогу преисподней. Таков уговор, заключенный в древности между моими и твоими родичами. Тот, кто называет себя рыцарем Равновесия, уже предал одного владыку Вышних Миров и наверняка предаст другого.

— Меня невозможно предать. Невозможно! Я не верю никому и ничему. Я изловил для него Миггею. Это моя плата. Какой богатый, какой вкусный мир! В нем столько всего, чтобы развеять мою скуку! Гейнор принес мне клятву верности. Он не посмеет испытывать мое терпение.

— Прежде Хаоса Гейнор служил Порядку, — услыхал я вдруг собственный голос, отдававшийся эхом в мозгу и напоминавший тембром голос Эльрика. — Позволь сказать, герцог Ариох, что я тебе в верности клясться не собираюсь. Наоборот, я очень хочу не пустить тебя в свой мир. Вы и так успели изрядно побушевать. Зато я могу предложить тебе средство получить с Гейнора причитающуюся плату.

Ариоха мои слова позабавили. В воздухе возникло золотое лицо, прекраснейшее лицо во всей мультивселенной, лицо, в которое я влюбился с первого взгляда.

— За то, что происходило до сих пор, смертный, несу ответственность не я. Это все Миггея. Это Порядок воевал с твоим миром.

— Гейнор желает, чтобы ты их остановил?

— Его желания меня не интересуют. Он предложил мне сделку, и я согласился. А противодействовать Порядку — моя натура.

— Значит, наши цели совпадают, — сказал я. — Но мы не можем заключить с тобой сделки вроде той, какую заключил Гейнор.

— Он предложил мне ваш мир. Обещал, что своей мудростью и своим колдовством откроет дорогу. Это вы мне можете предложить?

— Нет, господин, — признал Эльрик. — Нам недостает мудрости и магии. Тем более что похищен великий талисман.

— Гейнор доставит его сюда.

— Может быть, — Эльрик говорил уважительно, но твердо, как тот, кто и вправду ровня богам. — Господин, у тебя нет права являться в этот мир.

— У меня есть право являться в любой мир, смертный раб! Хотя, не стану скрывать, я устал от этой игры. Получалось, что я играл против себя. Как только Гейнор принесет ключ, мои воины хлынут сюда, и в этот спокойный мирок выплеснется необузданный Хаос. Армия Миггеи лишена руководства. Мы скоро победим. Твои опасения лишены смысла.

— А если Гейнор не принесет ключа? — тихо спросила Оуна, глядя демону в глаза.

— Тогда он — мой. Я смогу делать с ним что угодно: проглотить не жуя или разжевывать столетия подряд, выпить его кровь и выплюнуть обратно, щекотать и целовать, растерзать и обглодать, раны все разбередить, сердце вынуть из груди, заставить день за днем глотать мочу — короче, делать что хочу, — золотистые губы причмокнули. Ни дать ни взять тролль из сказки. Да что такое творится с владыками Вышних Миров? По-моему, не только Миггея впала в старческое слабоумие.

Может, вся раса богов настолько одряхлела, что утратила ясное представление о своих желаниях? И мироздание в руках этих вот маразматиков? А мы, люди, слепо повторяем все ужимки слабоумных божков?

Фроменталь не понял ни слова из нашей беседы — мы говорили на неведомом ему языке. Он переводил взгляд с меня на Оуну и обратно, приподнимал брови, задавая безмолвные вопросы.

Внезапно Эльрик ткнул пальцем в сторону. Затем положил обе ладони на рукоять Бурезова.

На берегу появился Гейнор, по-прежнему облаченный в доспехи, но какой-то поблекший. Он что, прибыл на Морн на подлодке? По всей видимости, он не мог различите происходящего среди камней и был убежден, что находится на острове в гордом одиночестве. Меча при нем не было — и Грааля тоже.

Мы со скрытым злорадством наблюдали за его приближением.

Он остановился, заглянул в круг. Нас не заметил. Между камнями плескалось желтоватое свечение, скрывавшее все внутри от постороннего взора.

— Хозяин! Повелитель Ариох!

— Входи, — пригласил сладчайший на свете голос.

Гейнор вступил в круг.

И обнаружил, что его окружают враги.

Обернулся вне себя от ярости. Хотел было выскочить наружу, но ему успели преградить дорогу.

— Принес ли ты ключ, смертный? — по голосу Ариоха можно было подумать, что демон, прежде чем произнести фразу, пробует каждый звук на вкус.

— Не сумел, господин, — Гейнор разрывался между желанием повернуться к своему повелителю и необходимостью хоть краем глаза следить за нами. — У него сильная воля…

— Но ты клялся подчинить его.

— Я погорячился, господин. Его нельзя подчинить. По-моему, он обладает не только волей, но и разумом.

— Я тебе это говорил, смертный. А ты уверил меня, что сумеешь подчинить его. Вот почему я помог тебе. Вот почему я поймал для тебя Миггею.

Эльрик расхохотался.

— Я снова пришел за помощью, господин, — пролепетал Гейнор. Да полно, он ли это? Куда подевалась его самоуверенность? — Еще немного, и… Но почему здесь эти люди? Они твои враги, господин. Они не приемлют твоей власти.

— Они оказали мне достаточно уважения, принц Гейнор, и гораздо больше, поверь, чем я получил от тебя. Думаешь, тебе сойдет с рук, что ты пытался обмануть владыку Вышних Миров?! Думаешь, я — все равно что бесенок из бутылки, готовый выполнить любые твои желания?! Я — герцог преисподней! Моих истинных целей не понять никому из смертных. И мое терпение иссякло. Как мне наказать тебя, ничтожный принц?

— Клянусь, господин, я сумею провести тебя в этот мир! Мне нужно лишь вернуться в Бек. Могучие силы наступают, господин; час за часом они покоряют этот мир и обретают все большую власть. Только ты можешь их остановить.

— Зачем мне спасать этот мир? — по-королевски надменно спросил Ариох. — Я всего лишь хотел позабавиться с ним. А теперь, маленький Гей-нор, я с удовольствием позабавлюсь с тобой.

Оуна повернулась к Фроменталю, выхватила у француза корзину, сунула руку внутрь и извлекла крохотную клетку из тысячи костей. Из клетки доносился писклявый голосок.

Миггея! По-прежнему в клетке и по-прежнему в ярости!

— Как вы это сделали? — изумился я.

— Ничего сложного. От мира к миру меняются лишь размеры. Я уже объясняла, что в каждом мире свои размеры, вот почему мы можем путешествовать между мирами и не сразу осознаем, что очутились в ином измерении. В общем, я попросила лейтенанта Фроменталя принести ее сюда. Миггея могущественна, но сидит взаперти. Если ей позволить, она скоро вырастет до размеров того мира, в котором очутилась. Но я не могу освободить ее. Это может сделать только тот, кто пленил Миггею.

— Вы принесли в мой мир еще одно из этих существ? — поступок Оуны показался мне верхом неосторожности. — Чтобы они воевали друг с другом здесь? Чтобы превратили в поле брани всю планету?

— Не торопитесь, граф, — Оуна повернулась к другим:

— Вам придется выйти наружу. Но сперва отдайте мне свой меч.

Не внимая голосу рассудка, я протянул девушке Равенбранд. Затем мы с Эльриком и Фроменталем вышли из кольца камней.

Внутри происходило нечто, однако мы могли наблюдать лишь игру теней. Темная, величественная тень Ариоха. Гибкая тень Оуны, ставящей наземь клетку. Замершая тень Гейнора. Тень Оуны коснулась клетки острием моего клинка. Донесся раскатистый голос Ариоха: «Что ж, госпожа, так получилось, что держать вас под замком более не в моих интересах».

Звук, будто треснул камень.

Чудовищный хруст.

Внутри кольца что-то закружилось, завертелось, вырастая в размерах. Это что-то заливалось идиотским смехом, с силой ударялось о камни Морна. Миггея вырвалась из клетки и теперь пыталась вырваться из круга.

Камни содрогнулись. Пришли в движение. Будто пустились в пляс. Потом застыли в ожидании. Они смотрели на меня, как, должно быть, взирали на возводивших этот круг друидов. Высокие камни, глыбы белого гранита, сверкающие в лучах солнца…

Внезапно посреди круга возник столб пламени, и в этом столбе извивался и беззвучно вопил принц Гейнор, полковник Пауль фон Минкт. Горело лицо, горело тело, горело сердце, в котором одновременно пытались вместиться тысячи воплощений. Вот Гейнор раздвоился, появился второй, тоже весь в огне. Он словно молил нас о чем-то? Может, о прощении? Или о помощи? Гейноры появлялись один за другим, и вскоре внутри кольца камней выстроился целый круг моих кузенов.

Сверху взирал на происходящее Ариох — с улыбкой на устах, насвистывая, будто наблюдал за кукольным представлением. А безумная, истерично хохочущая, брызгающая слюной старуха, которая была когда-то одной из величайших повелительниц Порядка, скакала вокруг Гейнора, тыкала в него пальцем. Мой кузен то распадался на мириады двойников, то вновь становился целым, то распадался опять. Я расслышал его крик — ничего подобного в жизни моей мне не приходилось слышать.

Ариох с Миггеей продолжали терзать его, отрывать от него, точно плоть, куски сущностей из иных измерений. Они забавлялись с ним, как кошки со сверчком, и даже на время примирились друг с другом. Их объединила ненависть к Гейнору, бедному глупому Гейнору, который возомнил, что сумеет стравить богов между собой.

Он молил их прекратить.

Я понял, что еще немного — и сам начну просить о том же.

Тысяча Гейноров мучилась в кругу камней, претерпевая тысячу различных пыток.

Оуна удовлетворенно улыбалась, как если бы перед ней развернули вытканное ею самою полотно, которым она по праву гордилась.

— Не может вернуться к исходному состоянию, — пояснила она. — А мы можем выжить только так. Чувство личности — единственное, что у нас есть. В этот миг все воплощения Гейнора конфликтуют. Он распластан по мирозданию. Место схождения, которого он искал, обернулось местом его казни.

— Ну?! — раздался громовой рык Ариоха. — Ты сулил мне могущество Порядка, но у меня есть могущество Хаоса! Где, ничтожный Гейнор, где Грааль?

Ответила ему тысяча перепуганных, несчастных, писклявых голосов.

— У нее! — вот и все, что мы разобрали.

И вдруг Гейнор исчез.

Миггея тоже исчезла.

Ариох прошептал, облизнувшись, как сытый кот:

— Грааль здесь. В том месте, где мне обещали открыть ворота.

Золотистые губы причмокнули.

И Ариох сгинул.

Они с Миггеей разорвали сущность Гейнора на тысячу кусков.

Послышался шорох, словно ветер шевельнул палую листву, и колдовство покинуло наш мир. Камни Морна превратились в обычные серые глыбы. С неба сияло яркое солнце. Звук прибоя громом отдавался в ушах.

Я повернулся к Фроменталю.

— Когда вы с Оуной успели договориться? У тюрьмы Миггеи?

— Мы не знали, что нам с ней делать, но сошлись на том, что она может нам пригодиться, такая… э… компактная, — Фроменталь подмигнул. — Мне пора возвращаться. Танелорн в безопасности, но мои друзья захотят услышать окончание истории. Уверен, мы еще встретимся.

— А что с офф-моо? Они уцелели или нет?

— Мне известно лишь, что они отстроили себе новый город. На дальнем берегу озера. Погибло всего несколько, остальные успели скрыться.

С видом человека, которого ждут неотложные дела, Фроменталь пожал мне руку и двинулся к берегу. Там его ждала лодка с двумя гребцами, отдавшими честь. Да, насчет подлодки я ошибался: ее вызвал сюда Фроменталь. Вот он поднялся на борт, прощально помахал рукой и скрылся в рубке.

Скорее всего, я никогда не узнаю, как он ухитрился доставить плененную богиню на Морн на субмарине.

Рубка подводной лодки скрылась под волнами, и мои мысли обратились к бедам моего мира. Мира, в котором воздушная армада Адольфа Гитлера уничтожит Англию, после чего нацисты захватят все прочие страны.

Я напомнил Эльрику, что мой труд не закончен. Если Грааль по-прежнему в Беке, значит, мне следует вернуться туда и попробовать воспользоваться им. В худшем случае — незамедлительно переправить его в Мо-Оурию.

Оуна невинно улыбнулась мне.

— А что, если Бек — истинное место Грааля? — спросила она. — Что, если он был утерян, а офф-моо — всего лишь временные хранители? Что, если он решил вернуться домой?

Не успел я как следует обдумать сказанное девушкой, как мне пришла еще одна мысль.

— Клостерхейм! — воскликнул я. — Эльрик, мы оба выжили, потому что находились поблизости от Грааля! А Грааль препятствует распадению личности. Вот почему Гейнор не мог воспользоваться своими чарами в Беке. Но если Грааль по-прежнему в моем замке, это означает, что выжили все, кто там находился. И Клостерхейм в том числе! Вполне возможно, он уже отыскал наш талисман!

Эльрик задумался. Я чувствовал, что ему очень не хочется задерживаться здесь. Он рвался к Хмурнику, к новым приключениям в том мире, который знал и понимал гораздо лучше.

— Клостерхейм заслужил моей мести, — сказал он наконец. — Мы вернемся в Бек.

Помолчал, положил мне на плечо свою бледную ладонь. На мгновение мы стали братьями.

Драконы уже ожидали нас на песке у кромки воды, словно ощутили, что они нам понадобились. Огромные существа переступали с лапы на лапу, им не терпелось подняться ввысь. Солнце играло на многоцветных крыльях фурнских драконов, способных пролететь без отдыха половину пути вокруг света и не представлявших себе жизни без полета.

Мы развернули скатанные скеффла и оседлали драконов. Взобрались им на спины, расположились в естественных углублениях между лопатками, где могли разместиться и трое человек.

Эльрик произнес нужное слово, драконьи крылья развернулись во всю ширь, взбили воздух, заходили в мерном ритме гребцов на лодке, И драконы взмыли в вечернее небо. С каждым взмахом крыльев скорость возрастала, хвосты подергивались, помогая выдерживать направление. Рептилии вытянули шеи и пристально всматривались в облака, как бы выискивая возможную угрозу.

Да, дракон — это все-таки дракон…

Мы пролетели над морем, потом плавно ушли вверх и двинулись на восток над лесистыми холмами и долинами. Назад, в Германию!

Эльрик выбрал для возвращения иной путь, забрал к югу дальше, чем я ожидал, словно ему хотелось собственными глазами увидеть дымящиеся руины великой империи. Впрочем, кому как не ему было понятно, как прощаться с гибнущим величием?

Внезапно он повел нас вниз, сквозь облака, туда, где, оказывается, продолжался воздушный бой. Два «спитфайра» закладывали виражи и палили из пулеметов, атакуя стаю «штук». Немецкие самолеты входили в пике с включенными сиренами, пугая и без того подавленного противника. Однако «спитфайры» держались на удивление уверенно, уворачиваясь от вражеского огня и продолжая атаковать.

Эльрик выкрикнул что-то неразборчивое. Его дракон устремился вниз, мой помчался следом. На выходе из петли Черный Нос повернул голову, сузил свои желтые глаза — и выдохнул.

Выдохнул струю пламени.

Огонь поразил одну «штуку», другую. Машина за машиной рушились вниз, опаленные огненным дыханием дракона. «Спитфайры» умчались в облака, благодарно покачав крыльями; я успел заметить изумленные лица пилотов.

Немногочисленные уцелевшие «штуки» тоже устремились вверх, но Эльрик не стал их преследовать. Мы полетели дальше.

Десять минут спустя мы наткнулись на бомбардировщики. За штурвалами сидели мои соотечественники; возможно, среди них — знакомые и даже дальние родственники. Обычные немецкие парни, одурманенные нацистской пропагандой. Правильно ли убивать их? Разве нет других вариантов?

Но мой дракон уже мчался вдогонку своему собрату. Миг — и мы очутились посреди строя. Могучие хвосты хлестали гигантскими бичами, пламя полыхало на корпусах машин. Наши драконы накинулись на своих жертв с игривостью молодых тигров, забравшихся в стадо газелей.

По нам начали стрелять, но пули прошли мимо наездников, а драконья чешуя была непробиваема. Стрелки, должно быть, решили, что сошли с ума — или грезят наяву.

Мы продолжали бой. Все, что я видел, был нацистский крест, гнусная свастика, означавшая для меня всякую подлость, всякую жестокость, всякое бесчестие, которое когда-либо совершалось на свете. Я атаковал эти кресты, и мне вдруг стало плевать на людей, которые воевали под ними. Которым не было стыдно сражаться под знаменами со свастикой.

Мой дракон выплевывал пламя, возникавшее в одном из его многочисленных желудков. Бомбардировщики, шедшие с полной боевой загрузкой, взрывались прямо в воздухе.

Некоторые попытались ускользнуть. Другие принялись сбрасывать бомбы. Но драконы завершили круг — и вернулись. Избиение возобновилось. Те, кто все же ухитрился уцелеть, развернулись и полетели обратно в Германию. И что они расскажут, когда вернутся? Что они посмеют рассказать? Главное — что они не выполнили задачу.

Вот так, нашими усилиями, и родилась известная легенда. Та самая легенда о чудесной победе Королевских ВВС над Люфтваффе. Те самая легенда, которая изменила ход войны и заставила Гитлера утерять остатки разума. Та самая легенда, которая оказалась долговечнее нацистского мифа. Легенда о Драконах Уэссекса, которые пришли на помощь Англии в час величайшей нужды. Легенда, которая придала мужества англичанам и подорвала боевой дух немцев. Даже история об ангеле Монса, времен Первой Мировой, — даже она не вызвала того отклика, который породила наша легенда. Утверждалось, что на поле брани появились король Артур, Гвиневра и Ланселот. Они прилетели на сказочных зверях и спасли свой народ от гибели. (Как впоследствии выяснил Гесс, со временем эту историю попросту замолчали.) Да, легенда родилась такая, что всю войну пропаганда с обеих сторон занималась тем, что или всячески поддерживала ее, или усердно опровергала.

По дороге в Германию мы уничтожили несколько эскадрилий бомбардировщиков и бесчисленное множество истребителей. Ход «Битвы за Англию» в корне переменился. С того самого дня Гитлер действовал как безумец: его предсказаниям перестали верить, знаменитая удача покинула его навсегда.

Пока не знавший устали дракон нес меня в Бек, я мысленно оплакивал погибших. Да, мы сражались с теми, кто служил свастике, но все же это были мои соотечественники. Внутренний голос убеждал меня, что я поступил правильно, однако я знал, что до конца своих дней не избавлюсь от чувства вины. Если доживу до того времени, когда война закончится, мне наверняка встретятся матери, которым я не посмею взглянуть в глаза.

Радость победы и восторг полета уступили место печали, которая с тех пор меня уже не покидала.

Бек выглядел опустевшим. Ни одного часового! Стоило Гитлеру выказать свое недовольство тем приемом, который ему здесь оказали, все прочие, по-видимому, тоже поспешили уехать. Вот и славно.

Драконы опустились на площадку. Мы спешились и осторожно двинулись по лестнице вниз, в старую оружейную.

Повсюду царил разгром. Повсюду была кровь. Но никаких трупов. И — никакой чаши.

Где же Грааль? По всему выходило, что он никогда не покидал Бека. Или его все-таки забрал Клостерхейм?

Оуна жестом попросила подождать ее и скрылась в недрах замка.

Эльрик вновь по-братски положил руку мне на плечо.

— Мы должны найти Клостерхейма, — я повернулся и зашагал было к лестнице, но Эльрик удержал меня.

— Не надо.

— Почему? Я должен отыскать его!

— Предоставь это мне. Если все получится, ты никогда о нем больше не услышишь. Я вернусь на Мельнибонэ. Драконы хорошо потрудились и должны получить награду.

— А Оуна?

— Моя дочь останется здесь, — он запахнулся в плащ, повернулся ко мне спиной и направился к выходу. Мне хотелось крикнуть ему: «Не уходи!» Скольким я обязан Эльрику! Впрочем, и он кое-чем мне обязан. Мы помогали друг другу. Я спас его от вечного колдовского сна, а он обратил ход войны. Люфтваффе утерли нос — доблесть нескольких человек и рожденная в бою легенда.

Британия возродится. Ей поможет Америка. Мало-помалу нацистов отодвинут от власти, и демократия будет восстановлена.

Но пока не наступит этот день, прольется кровь миллионов. И трудно сказать, кто и что выиграет в итоге этого бессмысленного конфликта.

Я беспомощно огляделся. Сколько насилия перевидал за последние дни мой дом! Останется ли он для меня домом и впредь?

Сколько я утратил со времени первого визита Гейнора? Когда он попытался забрать у меня Равенбранд, чтобы убить дочь моего двойника. Что ж, прежде всего я утратил невинность мыслей. Еще — потерял друзей и слуг. И значительную долю самоуважения.

А что приобрел? Сведения об иных измерениях? Мудрость? Чувство вины? Шанс переменить ход истории, остановить распространение нацистской заразы? Многие хотели бы получить такой шанс. Жестокие обстоятельства поставили меня в положение, когда я вынужден был помогать врагам своей страны.

По мере того как нарастали бомбежки союзников, чувство вины становилось все острее. Кельн. Дрезден. Мюнхен. Прекрасные города, гордость нашего золотого прошлого превратились в руины. И мы сами точно так же поступали с городами и с памятью других народов. И ради чего?

Что, если эту боль, боль всего мира, все же возможно остановить? С помощью могучего талисмана? Той штуки, которую называют Рунным Посохом, Граалем, Котлом Финна? Талисмана, который создает вокруг себя пространство здравомыслия и равновесия. Обеспечивает собственную безопасность и безопасность всего мироздания.

Где же она, эта панацея от мировой скорби?

Где же ей быть, как не в наших сердцах?

В нашем воображении?

В наших снах?

Может, события в Мо-Оурии — лишь сон, весьма правдоподобный сон, который навела на меня дочь похитительницы снов? Иллюзия — как и Грааль, и вечная жизнь? Еще недавно я ничуть не сомневался в могуществе Грааля и в его приверженности добру. Но на самом ли деле он Привержен добру? Или подобная человеческая чушь его нисколько не интересует и он занят исключительно самоспасением?

Может, Гейнор был прав? Неужели Грааль требует крови невинных? И в этом очередная, последняя ирония судьбы? И нет никакой жизни без смерти?

Оуна вынырнула из тени, показала мне колчан со стрелами, который оставила в замке.

Внезапно сообразила, что Эльрика со мной рядом нет.

— Отец! — крикнула она, бросаясь к лестнице.

И взбежала по ступенькам, прежде чем я успел остановить ее. Я звал девушку, но она не услышала — или не пожелала услышать.

Я поспешил наверх, но в узком коридоре, выводившем на площадку на крыше, что-то заставило меня замедлить шаг. Я остановился в дверях, огляделся — и увидел Эльрика, крепко обнимающего свою дочь.

За их спинами переминались драконы, которым не терпелось взлететь. Но Эльрик не спешил. Когда они с дочерью отстранились друг от друга, я заметил, что щеки моего двойника мокры от слез.

Вот он поцеловал Оуну в лоб, подошел к дракону, почесал животного за ухом. Затем быстро взобрался на драконью спину, уселся в седло и что-то крикнул.

Могучие крылья распрямились, сложились, распрямились снова. Рептилии взмыли в небо. Я смотрел, как они совершили круг над замком и умчались в сторону заходящего солнца.

Потом свернули в тень и пропали из вида.

Оуна повернулась ко мне. Ее глаза были сухи, но говорила она непривычно тихо.

— Я могу навещать его, когда вздумается, — в руке она держала что-то вроде амулета.

— В его снах? — уточнил я. Она ничего не ответила. Прошла мимо, к лестнице.

Мгновение спустя я последовал за ней.