В том, что касалось ядов, Лоренцо нельзя было назвать новичком. Страсть к травам и порошкам, унаследованная от матери, являлась одним из его многих достоинств. Он не учился аптекарскому ремеслу, не владел передающимися из поколения в поколение секретами алхимии, и все же кое-что из материнского увлечения не прошло для него бесследно – по крайней мере, он знал, кто из аптекарей во Флоренции мог без особого труда раздобыть ядовитые порошки и травы.

Не сказать, что сие знание очень облегчало задачу, однако в любом случае могло служить отправной точкой; ведь, говоря начистоту, он почти не сомневался, что отец умер не своей смертью. Что-то подсказывало ему: у такой внезапной и скоротечной болезни имелся пособник.

Кем он являлся и зачем на это пошел – Лоренцо пока не знал.

Вопросы роились в его голове, а вероятные ответы лишь множили их. Потому он решил подойти к делу без излишней спешки, следуя – надо сказать, довольно разумно – надежному и испытанному методу: добраться до истоков преступного замысла, начав с последнего дня жизни Джованни.

Потому сразу после похорон Лоренцо приступил к исполнению плана: несколько дней с пристрастием, переходящим временами границы дозволенного, допрашивал аптекарей, которые, на его взгляд, могли дать полезную информацию. Конечно, он рисковал и пару раз переусердствовал, однако, с другой стороны, все знали, кем он являлся и, что еще важнее, кого представлял. Потому даже те, с кем уж и вовсе не миндальничали, поостереглись жаловаться – иметь такого врага, как Медичи, небезопасно. Однако приходилось признать, что все это ни к чему не привело – Лоренцо не продвинулся ни на шаг.

В то же самое время он вместе с Козимо приглядывал за всеми, кто находился в услужении в палаццо Медичи. Задача была не из легких, однако в конце концов подозрения сосредоточились на молоденькой, недавно нанятой служанке с волосами цвета воронова крыла. Она приходила пару раз в неделю помогать постоянной прислуге. Лоренцо навел справки на ее счет и выяснил, что раньше она держала во Флоренции парфюмерную лавку. Звали ее Лаура Риччи. Потому братья решили, что уж если кто и знал толк в колдовских снадобьях и прочей бесовщине, то точно она. Разумеется, чтобы не вызвать подозрений, действовали они с величайшей осторожностью. Лоренцо взялся проследить за ней, чтобы выяснить, где она живет, и попытаться поговорить. Действовать надлежало аккуратно и осторожно. В сущности, никаких доказательств ее причастности к отравлению не существовало. Однако, несомненно, более остальных подозрения вызывала она.

Именно поэтому в эту минуту Лоренцо тайком следовал за прекрасной парфюмершей. Ему пришлось довольно долго идти за ней по темным, грязным, покрытым коркой засохшей крови и обрезками забитых животных улочкам города.

Горячие споры, касающиеся мясников, являлись vexata quaestio[21] в городе, потому как телеги и тачки с тушами животных, беспрерывно снующие взад-вперед, почти всегда оставляли после себя на центральных улицах кровавые следы и мясные обрезки. От исходившего от них тошнотворного запаха, к которому, ко всему прочему, примешивался какой-то приторно-сладковатый душок, выворачивало наизнанку. Совет Двухсот[22] неоднократно поднимал этот вопрос, однако ни одна городская институция, в компетенцию которой это входило, так и не решила, что делать. Кто-то даже предложил перенести все мясные лавки Флоренции на Понте Веккьо, но в итоге так ничего и не предприняли. В общем, Лоренцо неотступно следовал за женщиной: после Меркато-делла-Палья прошел по Понте Веккьо и оказался в Ольтрарно. Здесь парфюмерша, миновав Оспицио-пер-и-Вьянданти[23], проследовала в сторону моста Санта-Тринита, потом свернула в переулок с левой стороны улицы и остановилась перед дверью, за которой, по всей видимости, находилась ее лавка.

Достала ключи, вставила один в замочную скважину.

Прежде чем открыть, посмотрела по сторонам – во взгляде сквозило с трудом скрываемое беспокойство: она словно чувствовала, что за ней следят. Убедившись, что поблизости никого нет, вошла.

Помещение освещалось скудно – всего четыре свечи в железной люстре под потолком. Чтобы комната не казалась такой мрачной, Лаура открыла сундук и достала оттуда несколько сальных свечек. Воткнула их в трехрожковый серебряный канделябр и поставила его на загроможденном стеклянными колбами с травами и разноцветными порошками прилавке.

Внутри стало светлее, однако едва она, проверив, плотно ли закрыты ставни, облегченно выдохнула, как ее заставил вздрогнуть неожиданно раздавшийся голос.

В углу, в обитом бархатом кресле, сидел мужчина. Выглядел он для здешних мест необычно. Бездонные голубые глаза, длинные рыжие волосы. Полностью черная одежда придавала его наружности мрачности и тревожности. Усиливала впечатление спадающая с одного плеча такого же цвета накидка. Надетый поверх костюма фарсетто с металлическими пластинками свидетельствовал о его принадлежности к военным, на это же указывали и крепившиеся к поясу небольшие ножны для кинжала, который сейчас он держал в руках. Как и разрезанное – очевидно, этим самым кинжалом – на четыре части яблоко, которое он уже успел надкусить, а потому лицо его выражало нескрываемое удовлетворение.

– Явилась, значит, mein Kätzchen?[24]

Голос у него оказался неприятный: резкий и колючий, словно лезвие ножа, к тому же постоянно срывался – казалось, что ему с трудом удавалось сохранять выбранную интонацию. В некотором смысле этот голос существовал сам по себе: то походил на хрип, то становился писклявым – мужчина почти не мог с ним совладать. Во всяком случае, так, как бы ему того хотелось.

– Боже мой, Шварц, – произнесла Лаура, – ты меня напугал.

Швейцарский наемник молчал и, не отводя глаз, долго смотрел на нее. Увидел, как она вздрогнула под его леденящим душу взглядом.

– Ты меня боишься? – спросил.

– Да.

– Правильно. Они что-то заподозрили?

– Да.

– Я так и думал. А впрочем, ты сделала то, что должна была. Даже если они и догадались о чем-то, уже слишком поздно.

– Что ты имеешь в виду?

– Подойди ко мне.

Она не шевельнулась.

Он ни за что бы не признался, однако именно это возбуждало его еще больше. Ему нравились темпераментные женщины. И уж кто-кто, а Лаура на отсутствие темперамента пожаловаться не могла.

Задержал – чуть дольше чем следовало, – пристальный взгляд на ее удивительной красоты лице, обрамленном копной черных, блестящих волос. Даже в дрожащем свете свечей гладкая, оливковая кожа женщины сияла, – и, забывшись на мгновение, он словно утонул в ее зеленых, как цветущий летний сад, глазах. Хотя, возможно, виной тому был аромат – это он похитил его душу: интригующий, соблазнительный, с нотками мяты и крапивы, заполнивший, словно чарующая музыка, комнату.

– Почему ты закрыла лавку? – поменял тему гость.

– Дела шли неважно, однако это тебя никоим образом не касается.

– Хорошо, хорошо, – он поднял руки, показывая, что сдается. И в свете свечей блеснуло лезвие кинжала.

– Ты наконец соизволишь сообщить мне причины своего визита?

– Я пришел, чтобы спасти тебя.

– В самом деле?

– Полагаю, Медичи обо всем догадались. А то, что Лоренцо за тобой следил, подтверждает мою правоту. Он и сейчас поджидает тебя на улице. Я его видел.

– Боже мой! – Лаура вздрогнула. – Я не заметила! Ты боишься его?

– Ничуть.

– А следовало бы.

– И почему же?

– Ты хотя бы представляешь, кто они? По всей видимости, нет.

– Подойди ко мне, – снова позвал он.

– А если я не желаю?

– Не заставляй меня повторять. Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать отказ в небольшом одолжении из уст женщины, которая во мне нуждается.

Лаура на мгновение замолчала – обдумывала слова Шварца.

Потом произнесла два слова.

– Красивой женщины, – сказала с полуулыбкой, однако твердо и внятно. – Слишком красивой для такого, как ты, Шварц!

– Да уж, – он решил пошутить, – как ни крути, а красотки и красавки одного поля ягоды, так ведь? Только не строй из себя невесть что, не то – бог свидетель – вот этим кинжалом я так разукрашу твое личико, что на твою прелестную мордашку никто больше не позарится.

Лауру охватило какое-то странное, необъяснимое чувство. Словно вдруг ожило что-то неразрывно связанное с далеким прошлым, воспоминание, которое она так надеялась стереть навсегда из памяти. Взгляд вспыхнул от переполнявшего и понятного лишь ей гнева. Однако длилось это всего лишь долю секунды – она тут же взяла себя в руки: не хотела, чтобы Шварц заметил. Подумала, что все случилось достаточно быстро и ей удалость не вызвать его подозрений. К тому же в этом мужчине было что-то необъяснимо притягательное.

Шварц взял ее за волосы, вынуждая встать на колени.

– На сей раз желаю, чтобы ты сполна выказала свою благодарность.

– А что скажет…

– Господин, которому мы служим? – оборвал он ее. – Пусть сей факт тебя не заботит, думай только об этом, – и с этими словами поднес к ее горлу острое лезвие.

Лаура поняла. Без лишних слов опустилась на колени. Приспустила ему кальцабраку. Делала она это не спеша – томительное ожидание продлевает удовольствие. И не только Шварца. Уж она-то хорошо знала, как доставить наслаждение мужчине. Взяла его уже налитой и большой член руками. Слегка сжала. Появились первые, нетерпеливые капли.

– Соси, – потребовал он, – не то поплатишься своей нежной шеей.

Лаура взяла его в рот, и Шварц испытал такое блаженство, какого доселе ему не доводилось пережить.