Она стояла на верху шкафа, в самом дальнем углу, за двумя другими коробками, в которых действительно хранились шляпы: та, которую Агнес надевала на свадьбу Дафны, широкополая, обтянутая лавандовым атласом и украшенная розовыми цветами; и вторая – купленная к похоронам отца, черный ток, щедро отделанный страусиными перьями, возвышавшимися на несколько дюймов. Дафна не раз пыталась уговорить сестру избавиться от накопившегося хлама, объясняя, что такие перья давно уже вышли из моды, и, когда умер мистер Блэндфорд, одолжила ей простую шляпку-клош с широкой черной лентой. Но Агнес хранила эту пернатую нелепицу не из практических соображений, а из сентиментальности, как и все остальное в доме на Бёрлингтон-сквер.

Зато в картонной коробке карамельного цвета, стоявшей сзади, шляп не было. В ней лежали тридцать семь писем от мистера Джеймса Гаррисона Ханта, все – с почтовыми штемпелями индийского города Кочина, адресованные мисс Агнес Хамфрис и отправленные в период с 1889-го по 1896-й годы. Они были аккуратно сложены в хронологическом порядке и перевязаны так, чтобы Агнес при желании могла перечитать их с самого начала. Она и впрямь не раз приносила с кухни стремянку, снимала со шкафа круглую коробку и садилась на край кровати, дабы погрузиться в воспоминания.

После того как Джеймс сделал ей предложение, влюбленные, разумеется, отчаянно пытались найти решение. Агнес хотела этого не меньше Джеймса. Но поддержать ее оказалось некому. Едва услышав о переезде в чужую страну, Дафна капризно топнула ножкой в ботиночке и заупрямилась; а доктор, как и следовало ожидать, не одобрил поездку отца в Индию.

Близился май, а выход так и не был найден. Агнес все больше недоумевала, почему Джеймсу так необходимо именно это место, а он решительно не понимал ситуации с ее отцом. И все же они любили друг друга так сильно, что боль предстоящей разлуки разрывала обоим сердца. Билет в Индию был уже куплен. Поздним вечером накануне отъезда Джеймс пришел на Бёрлингтон-сквер, решив добиться от Агнес хотя бы намека на обещание.

– Прими мое предложение и надень кольцо, – умолял он. – Уверен, со временем мы что-нибудь непременно придумаем. Рано или поздно все изменится.

Она мягко отвела его руку с кольцом и покачала головой. Трудности с отцом были ее собственной проблемой, и она не хотела, чтобы Джеймс из-за этого страдал или приносил жертвы.

– Мы не знаем, как долго я буду нужна здесь. Я не могу связать тебя помолвкой на долгие годы, так же как не могу и бросить отца.

– Тогда позволь мне нанять сиделку. У меня есть средства.

Они обсуждали это уже не раз, но Джеймс так и не понял: старик хотел, чтобы о нем заботилась именно старшая дочь. Она снова покачала головой:

– Я никогда не полюблю никого так, как люблю тебя, Агнес Хамфрис.

– Я даю тебе благословение попытаться.

Джеймс вскочил со стула и заходил по комнате, заложив руки за спину и опустив глаза. Наконец он в отчаянии повернулся к ней:

– Значит, если все сведется к выбору между мною и твоим отцом, ты выберешь его?

Агнес кивнула. И заметила:

– Тебе тоже пришлось выбирать между мной и карьерой, и ты предпочел карьеру.

Он остановился:

– Разве можно сравнивать одно с другим?

– Может, и нельзя. Но разница в том, что я тебя понимаю, а ты меня – нет.

***

Лишь когда за Джеймсом закрылась входная дверь и наемный экипаж тронулся с места, Агнес заметила, что гость забыл цилиндр на вешалке в прихожей. Можно было выбежать на улицу или отправить головной убор к нему на квартиру, однако она решила ничего не предпринимать: может, если его вещь осталась здесь, однажды у него будет повод вернуться.

Расставание оказалось мучительным, но Джеймс сдержал обещание регулярно писать Агнес. С обеих сторон последовали искренние извинения за то, как они попрощались, а его первые письма были полны рассказов о новой жизни в далекой стране. Возможно, Джеймс пытался заинтересовать возлюбленную и заманить ее таким образом в Индию, убедить передумать, ведь каждое письмо заканчивалось теплыми словами и уверениями в глубокой привязанности. Иногда слезы девушки падали на страницы и размывали чернила, пока она читала, но ее ответы никогда не выдавали сожаления. Агнес писала о своем дорогом батюшке и минутах его просветления, когда он узнавал дочь. Вероятно, она желала доказать Джеймсу, что никак не могла оставить отца.

Шли годы, и Агнес с жадным вниманием читала описания шумного индийского порта, удивляясь, как Джеймсу удалось сохранить вдали от родины английские привычки: он по-прежнему играл в крикет и устраивал послеобеденные чаепития. Ее завораживали рассказы о местных обычаях, одежде, пище и душераздирающей бедности туземцев. Он даже посылал ей фотографии своего дома, возможно, как печальное напоминание о жизни, частью которой она могла бы стать.

Последнее письмо Джеймса Агнес прочла один лишь раз. Более оно конверт не покидало. Потому что ставило точку и окончательно перечеркивало все ее надежды на счастье.

Кочин, 12 июня 1896 года

Дорогая Агнес!

Одно из качеств, которое я всегда с восхищением отмечал в тебе, – это твоя честность, а потому сейчас пишу тебе обо всем с предельной откровенностью, надеясь, что это письмо не принесет тебе слишком много боли. Прежде я уже рассказывал о семье Форестеров. Преподобный Форестер проводит среди местных жителей огромную работу, которую трудно переоценить, а также еженедельно отправляет службы в церкви. Возможно, я также упоминал и про его дочь Рут. Она милая девушка, скромная и добрая. В общем, я предложил ей руку и сердце, и она согласилась. Агнес, я не хочу, чтобы известие о моей помолвке дошло до тебя окольными путями, и полагаю, что будет лучше, если ты узнаешь обо всем от меня самого.

Я долго хранил в сердце чувства к тебе и всегда находил других девушек блеклыми по сравнению с тобой. Но время неумолимо, и, хотя я питал глупые надежды на то, что твои обстоятельства изменятся (прошу, не осуждай меня за желание, чтобы ты освободилась наконец от обязанностей по уходу за мистером Хамфрисом, – я лишь отвечаю откровенностью на твою откровенность), однако теперь понимаю: ты останешься с отцом до конца, сколь долго бы сие ни длилось. И во многом я люблю тебя за это еще сильнее.

Мое положение здесь требует обзавестись семьей, и, хотя я, увы, не могу получить в жены ту единственную женщину, которую люблю, однако искренне верю, что нашел достойную спутницу жизни: Рут будет любить меня, хранить верность и во всем повиноваться, ну а я, со своей стороны, постараюсь стать для нее хорошим мужем.

Я высоко ценю нашу дружбу и все эти годы часто вспоминал жизнерадостную молодую девушку из галереи в Бэйсуотере, которая теплым июльским днем похитила мое сердце. Я с превеликим сожалением думаю о том, что у нас с тобой могло бы быть. Однако полагаю, что после женитьбы продолжать переписку будет неправильно, да и, по правде говоря, мне больше не о чем тебе писать. Знай: я всегда буду любить тебя и от души желаю тебе счастья.

Думай обо мне чаще, но не позволяй себе жить сожалениями.

Всегда твой,

Она ответила, что прекрасно все понимает и искренне рада, что он нашел ту, с кем сможет вместе идти по жизни.

Затем Агнес Хамфрис легла в постель и два дня кряду проплакала в подушку.