Вернувшись в участок, я раскладываю на столе конверты с фотографиями и папки с банковскими выписками, изъятые в доме Лотшека. Лаборатория уже проверила их на отпечатки пальцев и следы ДНК. Тарек, по идее, уже давно должен быть здесь и принести мне отчет. Я так волнуюсь, что кажется, будто все идет недостаточно быстро, как хотелось бы.

Конверты с фотографиями упакованы в промаркированные прозрачные пакеты. На каждом – свой номер.

До этого дня нашей целью было выяснить личности людей на фото, чтобы найти между ними общую связь и понять, почему Лотшек следил именно за ними. Но теперь у меня появилось лучшее обоснование.

Я рисую таблицу на листе бумаги. В первой колонке пишу номера восемнадцати пакетов.

Фотографии Малены Таннер находятся в пакете номер четыре. Ее имя – пока единственное, которое нам известно. Я достаю конверт, вынимаю ее фото и кладу их на стол лицевой стороной вниз. Поочередно рассматриваю даты на обороте. Они указывают, когда были напечатаны фотографии.

Малена исчезла в январе пять лет назад. Ее снимки были напечатаны примерно за две недели до этого.

Таким образом, я полагаю, дата дает нам некий ориентир, когда пропали люди со снимков. Потому что, если моя теория верна, все они стали жертвами Лотшека.

Я записываю даты с обратной стороны фотографий восемнадцати человек рядом с соответствующими номерами. На протяжении более десяти лет он следил за каждым из них поочередно.

Затем я беру папку с банковскими выписками и просматриваю поступления. Я пытаюсь сопоставить даты с фотографиями. И действительно, всего за несколько дней до того, как были сделаны снимки, на банковский счет Лотшека поступало пополнение наличными.

Дверь открывается. В комнату входит Тарек. В неоново‐зеленой рубашке и черном галстуке. Волосы, как всегда, с идеально уложенным пробором.

– Что делаешь? – спрашивает он, скользя взглядом по вещественным доказательствам, разложенным на столе.

– Я знаю, как все это связано, – говорю я, сопоставляя следующую дату.

– Просветишь меня или это будет еще одно соло-расследование?

Я прекращаю писать и пристально смотрю на него. Он подмигивает мне.

– Шучу.

Даже не знаю, если бы эта фраза прозвучала от Ханнеса, я бы не удивилась. Но от Тарека?

Он поднимает обе руки, словно сдается.

– Я думал, у тебя есть чувство юмора.

– Не в этом вопросе.

– Извини. – Он смотрит на меня словно нашкодивший щенок.

Я киваю и откладываю ручку на время.

– Лотшек сказал Джессике, что мать Клары была заказом, – объясняю я. – Он убивает за деньги не только животных, но и людей. Поэтому мне пришло в голову, что люди на фотографиях могли быть заказными убийствами.

– Так ты думаешь, что Лотшек – профессиональный киллер?

– По крайней мере, он точно убивает за деньги. – Я показываю свою таблицу. – Он вносит на свой счет суммы для погашения ипотечного кредита с нерегулярными интервалами. Но всегда семь тысяч пятьсот евро. Я записала даты, когда были сделаны фотографии. Перечисления всегда поступали незадолго до этого.

Тарек внимательно изучает мою таблицу.

Я указываю на фотографии.

– Лотшек следит за ними, вероятно, чтобы выбрать идеальный момент. А после того, как убивает, закапывает их за своим сараем.

Кажется, до Тарека тоже доходит.

– В этом есть смысл.

– Да. Если бы Джессика не сбежала от него, никому бы и в голову не пришло искать там.

Расследование дел о пропавших без вести взрослых имеет свои правовые ограничения. Существует слишком много причин, по которым взрослый человек может исчезнуть в одночасье: финансовые проблемы, токсичные отношения, новая любовь, которую не принимают окружающие. Если человек взрослый, он вправе сам решать, где ему жить, и не обязан сообщать об этом родным и друзьям. И пока нет угрозы для жизни, полиция не может объявлять человека в розыск.

Я указываю на конверты с фотографиями в пакетах.

– Возможно, от всех этих людей не осталось и следа.

– Возможно, так и есть, – говорит Тарек и подходит к компьютеру. – Я нашел лишь двоих из них в базе пропавших без вести. Номер восемь и номер двенадцать.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?

Он поднимает плечи и оглядывает комнату, будто ищет оправдание.

– Я хотел подождать, пока все соберутся.

Я потираю лоб и извиняюсь. После разговора с Герстхофом я стала подозрительной. Пора прекратить нападать на всех подряд.

Тарек открывает карточку пропавшего. На фотографии изображен мужчина средних лет с грушевидной головой и коротко остриженными под ежика светлыми волосами.

– Скорее всего, это номер восемь.

Тарек пролистывает папку с файлами. Видимо, он оцифровал все фотографии из конвертов и аккуратно разложил их по папкам. Типичный Тарек.

Он молниеносно прокручивает фотографии из папки с номером восемь, пока на экране не появляется та, на которой изображен светловолосый мужчина спереди. Тарек прав, без сомнения, это тот самый человек из заявления о пропаже.

– Его зовут Отто Шелинг. Ему около сорока лет, медбрат, двое детей, живет в Констанце[6]. По крайней мере, жил именно там.

Я записываю имя.

– Когда его объявили в розыск?

– Подожди, сейчас проверю. – Тарек переключается на заявление о пропаже. – Пятнадцатого августа прошлого года.

Попадание. Его фотографии были сделаны за две недели до этого. Должно быть, это он.

Проверяем номер двенадцать. Семидесятилетняя женщина, одинокая, занималась волонтерской деятельностью. Дата также примерно совпадает со временем исчезновения.

– Ах да… – Тарек открывает свою почту. – Сегодня в обед пришел отчет экспертизы.

– Ты имеешь в виду отчет в отношении этих улик? – Я указываю на стол.

– Именно.

Принтер на другом конце комнаты включается, пыхтит и выплевывает два листа бумаги.

Тарек идет и приносит их мне. Я пробегаюсь глазами по отчету.

– Анализ отпечатков пальцев и следов ДНК позволяет предположить, что каждый конверт запечатывали разные люди, – резюмирую я. – И это логично. Скорее всего, в них находились деньги, которые заказчики передавали Лотшеку.

Тарек подталкивает пакеты с уликами к столу.

– Это также объясняет, почему все они были разорваны и выглядят по-разному.

– Да, видимо, он сохранял их, чтобы держать в них фотографии. Как трофей или что-то вроде личного напоминания о своих делах.

Но меня все еще смущает вопрос, зачем Лотшек держал их в таком заметном месте в своей спальне. Обычно такие вещи прячут. Особенно если ждешь, что может нагрянуть полиция с обыском.

Я переворачиваю страницу и читаю дальше:

– Кроме того, на каждом конверте были обнаружены отпечатки пальцев Лотшека и еще одного человека. Но всегда одного и того же. – Я откладываю листок и смотрю в пустоту.

Какое-то время мы просто молча глядим мимо друг друга, пока Тарек не озвучивает то же, о чем только что подумала я:

– Значит, у него есть сообщник?

– Очень похоже на то.

Неизвестный шум заставляет нас обоих вздрогнуть. Дверь открывается. Входят Болте с Ханнесом. Я смотрю на часы: чуть больше трех.

Оба останавливаются перед столом и глядят на фотографии и раскрытую папку с банковскими выписками.

Прежде чем они успевают задать вопросы, мы рассказываем, что удалось выяснить и что говорится в отчете экспертизы.

– Нам следует сосредоточить поиски на делах о пропавших без вести, – говорю я. – Желательно и в других странах. Дата фотографий дает нам ориентир, когда исчезли люди. И нам нужен анализ ДНК пропавших, для сравнения. Возможно, стоит подключить Федеральное ведомство уголовной полиции.

– Не знаю, не слишком ли рано для этого? – говорит Болте. – Пока еще это наше дело.

Я настораживаюсь. Звучит так, будто он вдруг решил быть с нами заодно. Если он действительно готов работать со мной, то я тоже готова идти на компромиссы.

– Хорошо, – говорю я, прислоняясь к столу Тарека. – Одно ясно точно: кто-то нанял Лотшека убить мать Джессики.

Тарек кивает в знак согласия. Ханнес поглядывает на Болте, словно ему нужно сначала заручиться одобрением, чтобы поддержать меня. Тот поджимает губы и водит ими туда-сюда, явно размышляя над этим.

Я очень надеюсь, что Лотшек пощадил Малену. Клара утверждала, что ее мать жива. Это вселяет надежду. Но кто скажет, знала ли она вообще правду. Если бы только можно было быстрее идентифицировать останки за сараем.

– И кто же мог быть заказчиком? – спрашивает Болте. Без тени иронии, совершенно нейтрально.

Ответ тяжелым грузом ложится на сердце. Но если я хочу, чтобы мы раскрыли это дело, нужно переступить через себя.

– Малена посещала психотерапевта. Возможно, у нее был роман с ним.

– С психотерапевтом? Но это запрещено врачебной этикой.

– Именно поэтому у него есть мотив.

– И как вы узнали?

– Мне рассказала Гитта Винтер.

– То есть она может это подтвердить?

– У нее нет никаких доказательств, но я ей верю.

– Вы ей верите. – Болте хмурится, приподнимая уголок рта.

Меня бросает в жар от стыда. Я отчетливо чувствую, как лицо заливается краской и начинает гореть.

– Я тоже посещала его сеансы терапии. Он пытался провернуть то же самое со мной. – Я облизывают губы, во рту все пересохло. – Он из тех, кто уверен, что ему все сойдет с рук.

Я подхожу к своей куртке, достаю из бокового кармана газетную вырезку, разворачиваю ее и кладу на стол. Болте с Тареком склоняются над ней и читают.

– Он утверждает, что не встречался с Маленой уже более восьми лет. Я хочу проверить, правда ли это. Вот почему я запрошу нам ордер на обыск.

Болте кивает.

Его реакция удивляет меня. С чего такие резкие перемены?