Следователем по делу о ранении Ваче назначили молодого приезжего ереванца. Вруйр рассказывает, что если бы расследование вел кто-то из местных, то с ним можно было договориться, а так – пришлось врать. К тому же отец настоятельно просил Ско и Илью Айпетича хотя бы на этот раз не вмешиваться в его жизнь, потому что он уже взрослый, и дать ему возможность самому разрулить проблемы. Бела-мама (которой тогда было пятнадцать лет и поэтому она ходила к следователю под присмотром своего отца) говорила на показаниях правду: первого брата рвало, Гамлет обозвал его дураком, тот в ответ обозвал мать шлюхой, Гамлет достал нож, а Ваче хотел его остановить и, бросившись наперерез, порезался, после чего появился второй брат, всех разогнал и отвез вместе с Гамлетом Ваче в больницу (по показаниям Офелии, шлюхой назвали ее и Гамлет достал нож, потому что он – ее парень и заступился за ее честь).

А у Горгома-папы все было чуть иначе: во-первых, никакого Геворга-хопара, понятное дело, в том происшествии не было, а был его друг Вруйр (сговорились заранее); во-вторых, шлюхой никто никого не называл, а было всего лишь несколько резких фраз («придурки, недоумки, тупорылые овцы», тыры-пыры, не более того) в адрес всей группы. Кроме того, пока шло следствие, Горгом-папа и Вруйр через знакомого прораба смогли узнать, что этот ереванский следователь, только-только переехавший жить в Капан, срочно ищет людей, которые бы занялись облицовочными работами в выделенной квартире. Так Герасим и Убо устроились на работу к следователю – и это во время следствия.

Только на суде над Гамлетом, состоявшемся через месяц после происшествия, отец и мать вновь встретились. Бела-мама признается, что ни она, ни кто-то из ее друзей даже не заметил подмены Геворга-хопара на Вруйра. В ту ночь все были пьяны и напуганы, фонарный свет еще больше коверкал сознание. По версии Горгома-папы, никто не заметил подмены, потому что и Вруйр, и дядя в то время активно косили под Джорджа Харрисона и носили пышную шевелюру, за которой само лицо оставалось незаметным. Кроме того, все со стороны матери были сосредоточены на спасении Гамлета, которому светило от шести до двенадцати лет. Первым свидетелем вызвали Белу-маму, и она тут же призналась, что выкинула нож в реку. На вопрос, почему она это сделала, ответила в том смысле, что Гамлет заступился за нее, и она, избавляясь от улики, хотела помочь. После этой фразы Бела-мама еще раз услышала, что она шлюха, – на этот раз из-за двери закричала подслушивавшая за происходящим в суде Офелия, уверенная, что оскорбили именно ее. О Горгоме-папе девушка сказала на суде, что он повел себя лучшим образом и если бы не он, то Ваче мог и умереть.

Следующим свидетелем была Офелия, поворачивавшая любой вопрос в свою сторону, чтобы еще раз убедить уважаемого судью и всех присутствующих, что она – причина раздора: «В каком состоянии, по вашему мнению, находились в тот день ваши друзья?» – «В каком бы состоянии они ни находились, мой Гамлет меня любит, и если кто-то что-то скажет про меня, то он всегда заступится»; «Кто первый начал препирательства на улице?» – «Тот, кто был под столбом, крикнул в мою сторону, что я шлюха в короткой юбке, поэтому Гамлет решил ему ответить»; «Вы можете вспомнить точно, что сказал подозреваемый?» – «Мой Гамлет никогда ничего никому плохо не сказал, он только заступился, когда меня назвали шлюхой». Поведение Офелии было тем более удивительным, что она и Бела за несколько дней до суда специально встречались, чтобы обговорить все фразы и удостовериться, что все, что они скажут, не будет разниться, чтобы суд поверил, и, возможно, это помогло бы Гамлету получить минимальный срок.

Следующий свидетель, Вруйр, на вопрос о том, что они с Горгомом-папой делали в ту ночь, ответил, что по пьяни сочиняли песню. На вопрос «Какую?» он ответил: «Эс инч сирун ахчи, ес узумем кез сирем! Эс инч сирун ачкер, ес кхо тцавыт танем!»[30] И хотя это действительно была песня собственного сочинения, но неправда, потому что до этого Бела-мама (окончившая музыкальную школу по классу канона) уже засвидетельствовала, что пели они арию из оперы «Царь Аршак». Потом у Джуло спросили, что ему сказал Гамлет, и он ответил, что, конечно, тот их обозвал придурками, но еще зачем-то добавил несколько фраз по матери. Плюс ко всему он заикался и оправдывался, что нечего его так много спрашивать, а то ведь он был пьян и мало чего помнит. Из-за вопроса «Что вы сказали подозреваемому, что он вытащил нож?» Вруйр устроил истерику, отказался отвечать, а потом еще и наехал на следователя, что его друзья ему в квартире обои клеят, а тот его заваливает, за что был выдворен из зала заседания.

Потом был перерыв, после которого в зал пригласили Горгома-папу. Его спросили, не он ли в таком случае обозвал одну из девочек шлюхой, на что он ответил: что касается этой маленькой девочки (Офелии), то в ее сторону он никогда в жизни бы не посмотрел и ничего бы не сказал, потому что она в нем ничего не будит и ничего бы не разбудила, будь он даже пьян; а вот что касается высокой (Эмилии), то она вполне себе кажется счастливой даже сейчас, а смотреть на девушку, у которой есть парень, ему вообще совестно. И вот что касается той, которая была в короткой юбке, то про нее отец может сказать только хорошее. Мать даже эту его фразу помнит наизусть: «Она такая, что я бы даже на ней, товарищ судья, женился, если бы она была девственницей, но короткая юбка намекает совсем на обратное». Тут, конечно, все переполошились, донеслись крики «Да что ты себе позволяешь?!» и только Бела-мама во весь голос проорала из зала: «Вообще-то я девственница, ты, полный придурок!» Тогда отец невозмутимым тоном ответил: «Тогда выходи за меня». На этих словах отца вывели из зала, потому что с одной стороны на него набросился Гамлет, с другой – отец матери.

После небольшой паузы допросили Эмилию, не сказавшую ничего нового, и зачитали свидетельство Ваче (он все еще лечился[31]), признавшегося, что он сам виноват, что его ранили, а на Гамлета зла не держит и просит суд быть снисходительным. Потом Гамлет раскаивался, что вспылил, потому что сейчас он думает, что тогда он ослышался и никто ни Белу-маму, ни Офелию шлюхой не обзывал, а просто он был слегка не в себе. Ну и закончил свою речь Гамлет тем, что попросил быть к нему милостивее, потому что так-то он добрый и тихий парень, а вспылил, потому что был пьян в один из самых сложных моментов жизни. Потом выступил следователь с характеристиками на всех участников происшествия, и ближе к вечеру судья зачитал приговор: Гамлет приговаривается к шести годам заключения, а Вруйр получает административный выговор в виде денежного штрафа и пятнадцати суток воспитательных работ.

Вот что потом произошло с Белой-мамой, с ее же слов:

– Ко мне после оглашения приговора подошел Гамлет и сказал: «Если бы Офу обозвали, то я бы даже заступаться не стал». На что я ему ответила: «Она же твоя девушка, ты чего, балбес?» – а он повернулся и ушел. А после суда я ни с кем не общалась – ни с Ваче, ни с Офелией, ни с Эмилией. Мне всем совестно было смотреть в глаза: я постоянно думала, что шлюхой-то обозвали меня, а значит, Гамлет заступился за меня, а значит, я перед ним в долгу. И чтобы так не думать, я каждый день сидела дома и готовилась к экзаменам в Брюсовский институт в Ереване: у меня не пропало желание стать переводчицей. Три года подряд я поступала в этот институт, и все три раза неудачно. Все экзамены хорошо сдавала, кроме истории. Особенно помню, что в последний раз завалилась на вопросе: «Павел Корчагин – настоящий молодой комсомолец». Ну какое Павел Корчагин имеет отношение к истории?! Тогда еще Вартик-тати сказала, что надо всего 500 рублей дать взятку преподавателям, но я тогда была принципиальная, поэтому отказалась, настоящая молодая дура. Все те три года – с 1974-го по 1977-й – пока поступала в Брюсовский, я постоянно работала еще на релейном заводе. Я никого не видела и никого не хотела видеть. Где-то через полгода после суда мне мама Гамлета передала записку от него из тюрьмы: «Никто не будет тебя любить так, как я люблю! Никто о тебе не будет так заботиться, как я могу! Никто не будет тобой так восхищаться, как я восхищаюсь тобой! Пиши мне и дождись меня». Я после этого совсем разозлилась, поэтому села и написала ему ответ: «Дорогой Гамлет, прости меня. Если я должна ощущать вину за то, что из-за меня ты попал в тюрьму, то я эту вину ощущаю (потому что и ты, и я прекрасно знаем, что шлюхой обозвали меня, и знаем, что сделано это было из-за моей короткой юбки). Но если это значит, что я должна прожить с тобой всю жизнь, то вот этому не быть никогда. Так я считала до происшествия с ножом, так я считаю и сейчас. Если можешь – пойми, если не можешь – то и бог с тобой. Я прекрасно к тебе отношусь, но я тебя не люблю. Прощай. Бела». Так я прожила три года в полном вакууме, даже юбку ни разу за это время не надевала. И в итоге так и не поступила в Брюсовский, из-за истории не добирала один балл – так и осталась в Капане, где в итоге поступила в музыкальное училище и завязала с английским. Про Горгома-папу эти три года я, кажется, не думала. Даже точно: нет, ни разу не подумала о нем. Он сказал в суде о том, что жениться готов, и это мне, конечно, запомнилось, но я тогда о нем подумала: «Пьяница из центрального округа, полный придурок, избалованный эгоист! Зачем мне им вообще голову забивать?»