Наутро единственное, что произносила Сати-тати при общении с Ильей Айпетичем, – это непрекращающийся и глухой до бешенства «сыктирь». Такое ее поведение привело московского хирурга в уныние, и он резко засобирался обратно в Москву. Но неожиданно задержался, оказавшись в Назиковой постели.
В это же время Гарегин-папи вынашивает идею бросить армянскую семью и создать новую с итальянской актрисой. Привести Сати-тати в чувство было лишь долгом чести, после чего он собирался уехать за границу, и именно стремление по-человечески провести развод заставило его вплотную заняться ее лечением. В городе бабушкиному осложнению не рада и Микаэла, поэтому дед все больше времени проводит в Тжырани-хуте с сыновьями. Геворгу-хопарю он привозит набор юного химика, и Илья Айпетич учиняет для него маленький взрыв, чему не порадовалась только Арекназан, считавшая, что пятилетнего дядю нельзя отвлекать от пути, ведущего к архитектурному поприщу. Горгому-папе дед принес раскачивающуюся деревянную лошадку, и тот пару часов таращился на нее, после чего цыкнул и ушел – ему, привыкшему к играм с мулами, не понравилось, что лошадь неживая. Гарегин-папи впал в еще большее уныние, видя, как дети от него отдалились.
Геворг-хопарь вспоминает, как однажды после Нового года, когда уже местами лежал снег, они ехали в машине с гор и он с Горгомом-папой паясничал на заднем сиденье, командуя деду, чтобы тот выметался. Гарегин-папи пригрозил, что высадит их, на что Геворг-хопарь ответил, что не боится, потому что знает обратную дорогу лучше всех, – и даже привел такие доводы от Ильи Айпетича, что всегда нужно идти вниз и вправо и держаться ручки Большой Медведицы. В общем, Гарегин-папи бесится и, решив, что дает урок для настоящих мужчин, скидывает на полпути дядю и вручает ему компас и коляску с моим маленьким отцом. Даже тогда Геворг-хопарь настаивает, чтобы дед уехал. Спуск был резким – пришлось дяде идти, взвалив на спину коляску с братом, боясь, что может поскользнуться и тогда оба разобьются. Минут через двадцать дед все же подобрал сыновей, но это время дядя запомнил как одно из самых чудовищных в жизни и лучше о собственном отце думать не стал.
Видя, что Гарегин-папи на грани, Илья Айпетич предлагает крайнюю меру – лечить Сати-тати электрическим током. Но в этом случае, признается московский хирург, возможна и обратная реакция и бабушка может стать инвалидом. Однако Гарегин-папи считает, что забвение у его жены затянулось и нужно торопиться, потому что Гриша-водитель, кипящий от злости на наше семейство, пошел на работу в отдел спорта, где, зная о вражде между дедом и Артуром, выдал тому все, что знал. Илья Айпетич решил дать бабушке опознавательные знаки, с помощью которых она бы составила цепочку событий, потому что после случая на кладбище, по мнению московского хирурга, Сати-тати потеряла чувство связности происходящего – до похищения она припоминала родственников, но не помнила, кто когда родился, или вспоминала, что работала медсестрой в хирургическом, урологическом и терапевтическом отделениях, но не помнила, в какой последовательности. На основе этих наблюдений Илья Айпетич заключил, что раз невозможно апеллировать к бабушкиной памяти, то можно с помощью визуальных элементов и электрошока призвать к чувствам, с которыми у нее могут быть связаны события из жизни; вспомнив их, она опять будет в состоянии ощущать любовь, привязанность и заботу. Гарегин-папи соглашается, и Илья Айпетич вместе с Саркисом берутся за проведение электричества в Тжырани-хут. Но где-то в начале мая 1957 года Сати-тати заходит в комнату, где Гарегин-папи в коротких шортах разговаривает с Ильей Айпетичем, и знаками просит последнего выйти из помещения. Дальше – семейная легенда, потому что происходит невероятное.
До сих пор молчавшая бабушка, не дождавшись, пока дед захлопнет калитку за Ильей Айпетичем, выдает первую фразу: «Гарегин-джана, эт инч тжур вотерь унес!»[16] Куча всего была в этой фразе: бабушка признала деда своим, назвав его «джана»; она говорила на грамотном армянском; а ноги у деда действительно были кривые. И дальше говорила только Сати-тати (эту речь слышал Гарегин-папи, который рассказал об этом Илье Айпетичу, тот пересказал ее дяде, который передал ее мне, а я еще и перевел на русский): «Когда мы приехали из места, где были мои родители, эта иностранка была в нашей квартире, а дети были в соседней комнате в этом замке, то в автобусе играли в карты. Я обязательно что-то путаю – и время, и людей, и события, но мне страш… дик… мне нужна забота. Я знаю, что лечу больн… инвал… знаю, что я врач; знаю, что я многое умею и меня многие ждут. Я знаю, что ты – мой самый близкий человек и единственный, к кому я могу обратиться. Я знаю, что те кресты – они про моих родителей; знаю, что лошадка за дверью – это игрушка моего ребенка; знаю, что эти ноги – ноги моего мужчины. Я знаю, что все это мое, но я не знаю, как мне с этим жить». Бабушка переживает, что она любит деда, но не знает почему. Она знает, что у нее есть дети, – к ним она ничего не чувствует, но хотела бы. Она знает, что у нее умерли родители, но не знает, что по этому поводу испытывать. Видимо, в тот же день Гарегин-папи и Сати-тати занимаются сексом, потому что первого февраля 1958 года родится Арменуи-кхокурь.
На выходе из комнаты Сати-тати тут же назвала Геворга-хопара сервантом, а Горгома-папу – сандиром («расческа» по-армянски). Сама же объяснила, что у нее в памяти запечатлелось, как однажды Геворг-хопарь упал с серванта, а мой отец в другой раз порезал себе десну расческой. Сыновья весело приняли эти клички, начали друг друга обзывать и просить Сати-тати, чтобы она и Гарегину-папи придумала имя. «Воткерь» («ноги» по-армянски), – сказала бабушка, и дети поначалу обрадовались, но позже фонетически им такое погонялово не очень понравилось: хотелось что-то похожее на «сервант» или «сандир». Бабушка надолго задумалась, а потом ее при детях опять нечаянно сорвало на привычный «сыктирь». Дети посмеялись и начали обзывать собственного отца: «Гарегин-сыктирь, Гарегин-сыктирь!» Дед было разозлился, но увидел счастливое лицо Сати-тати, поэтому сдержался.
Каждая новая деталь отсылала бабушку к событию из прошлого, значимость которого могла оценить только она сама. Сати-тати, говорит Геворг-хопарь, прислушивалась к своей памяти – ей было интересно узнать то, что она и так когда-то знала. В ее голове, как в истории с чайным сервизом, собиралась классификация ощущений и происшествий, при этом важен был именно факт вспоминания, а эмоции по их поводу подсказывал Гарегин-папи. Вторая мировая была запечатлена как война, но в памяти бабушки на ней никто не умер, никому не был нанесен даже моральный ущерб; это был разбор отношений между странами, кто-то кого-то любил, кто-то с кем-то дружил. Следуя совету Ильи Айпетича, дед признался Сати-тати, что врет, но ей же лучше запоминать все так, как он рассказывает, потому что, как решил приглашенный хирург, бабушке нужно пожить с этими мыслями, переработать информацию, которая, возможно, подтолкнет ее к вопросам, а это верный признак того, что она готова к ответам, потому что сама же их знает, но забыла.
Гарегин-папи врал об их первом свидании (которое в его первоначальной версии было обставлено цветами, музыкой и легкостью), о своих ухаживаниях (прогулки в парке и кино), о том, как они поженились (миллион гостей, стол до границы с Азербайджаном и первый секс во время первой брачной ночи), – и все это было ложью, которую бабушка принимала. Она не верила его словам, но уверовала в него: что бы дед ни делал, все он делает правильно. Через несколько дней Гарегин-папи признался, что, да, подвенечного платья у нее не было, и тут у Сати-тати возникали вопросы, и дед сам себя разоблачал, в чем не было разочарования, потому что бабушка заново узнавала все то, что ей когда-то принадлежало и что теперь она медленно себе возвращала, и заново влюблялась в это.
С историей о брате Гарегина-папи Григории, который в памяти бабушки всплыл как Гриша-маз («волос» по-армянски; Сати-тати вспомнила случай, как тот выдрал клок волос с дедушкиной головы, когда приходил поздравить с рождением Геворга-хопара), бабушка проявила инициативу. В начальной версии, по рассказам деда, братья были лучшими друзьями на свете, потом они вроде не поделили игрушечный пистолет, потом они подрались из-за того, что один из них наступил на муравья, потом уже была драка из-за того, что один не заступился за другого в драке, – и это вранье подвело бабушку к правде о том, что Гарегин-папи ненавидит Григория. И вот когда дед заливал все это, бабушка встала и ушла в поле, где в это время работала прабабушка Арекназан, вернулась через час с огромным мешком картофеля и сказала, что он, выращенный на армянской земле, может стать отличным шагом к примирению.
У деда тогда как раз вовсю шла работа над запуском киновагона из Капана в Баку – планировалось показывать кино в здании вокзала по прибытии. Поезд должен был тронуться в путь девятого мая 1957 года, но уже шестого мая Гарегин-папи и Сати-тати прокатились на нем с мешком картошки до столицы Азербайджана и обратно. Домой к Григорию в Баку они заходить не стали – дед оставил мешок у соседей с просьбой передать его брату с приветом из Армении. Сати-тати вспоминала потом, что это не было, конечно, шагом к примирению, но ей было приятно, что впервые в жизни Гарегин-папи ее послушался. А девятого мая дед наконец-то запустил в праздничной атмосфере свой киновагон с афишами, который на бакинском вокзале показал кино на армянском языке, а по возвращении в Капан – на азербайджанском. Вечером того же дня, вернувшись в Тжырани-хут, Гарегин-папи столкнулся с неприятными и незваными гостями.
В конюшню приехали все его враги – подвыпившие Гриша-водитель, муж Назик и председатель спорта Артур, притащившие с собой похищенную из капанской квартиры и связанную по рукам и ногам Микаэлу. Дед застал их за тем, как они рассказывали Сати-тати о том, что дед ей изменяет с этой итальянской грымзой. Бабушка сидела в слезах, а Илья Айпетич, Арекназан, Назик и дети были заперты в загоне для ослов. К тому моменту, как оказалось, сестра деда успела сообщить первому мужу, что тот ублюдок, на что тот сказал, что все это – результат проигрыша в секу, и предъявил игровую карту, на которой Гриша-водитель подписался, что расскажет Сати-тати всю правду о нашем семействе.
Гарегин-папи растолкал всех, увел плачущую бабушку в конюшню, а сам вернулся разобраться с обидчиками. Тут Артур по старой привычке сказал, что на самом деле пришел выколоть деду глаз. Гарегин-папи сказал, что на шпагах биться с ним не собирается, а на пистолетах не уверен, что не пристрелит его. Но у Артура уже была идея, как выколоть глаз деду.
Райком дал распоряжение отделу спорта устроить вечером девятого мая праздничный салют. Артур решил, что устроит этот фейерверк не в центре города, а у подножия горы Хуступ, с места, где находился Тжырани-хут (председатель спорта убедил главу райкома, что с высоты световое представление будет выглядеть ярче), – и предъявил несколько дюжин пушек, установленных на небольшом пригорке, откуда должен быть дан салют. И предложил Гарегину-папи: они укрывают деда брезентом, но кладут на веки куски слюды, чтобы те могли загореться и прожечь ему глаза. В таком виде дед ложится в кругу пушек, и когда будут залпы, то дед должен лежать неподвижно – тогда, возможно, один из осколков фейерверка, подлетевших вверх, опустится аккурат на глаз деда, сожжет слюду, а с ней и глаз. Аргумент Артура был убедителен: только случай решит, будет Гарегин-папи лишен глаза или нет – осколков много, все они в разной степени раскаленные, а приземляться будут как им заблагорассудится. Специально было оговорено, что если один глаз будет поврежден, то дед имеет право прикрыться полностью брезентом, – в этом Артур полагается на честное слово.
Салют продолжался около минуты, и после него муж Назик и Гриша-водитель вытащили деда из облака тумана – с двумя глазами. Грустный Артур, уже уходя, сказал, что будет и дальше следить за ним, и если еще раз выдастся возможность того задеть или выколоть глаз, то он ею обязательно воспользуется. А сев на осла, добавил, что у него родился на днях сын, которого он назовет Григорием – дважды презренным для Гарегина-папи именем. Дед только успел его попросить не распространяться в городе об их местонахождении.
Когда гости разъехались, дед выпустил остальных жителей из конюшни, после чего отвез Микаэлу обратно в город. По дороге в Капан итальянская актриса решила, что нельзя ей надеяться на свое счастье: находясь взаперти вместе со всеми, она наконец-то собственными глазами увидела семью деда – его жену, детей, родную маму – и поняла, что должна уехать из Капана, потому что так больше нельзя. На следующий день она отбыла в Ереван, оставив деду на прощание аудиопленку со скаутским списком. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был набор всего, за что скауты получают значки и благодаря чему становятся мужчинами. Микаэла записала это послание с тем умыслом, что уезжает из Капана беременная от моего деда и собирается будущего ребенка воспитывать по этому списку. И если дед хочет сохранить с ней невидимую связь, то тоже может воспитывать своих детей по этой инструкции, и тогда, наверное, сбудется их мечта о совместных детях – хотя бы так: воспитание не чувств, но навыков.