В 1951 году мой дед приехал в Ленгрупу с двумя девушками, с которыми учился в Ереванском университете на кафедре кинематографии, – полькой и киргизкой. С ними был и дедов приятель Михаил К. Они приехали с хитрой затеей: продемонстрировать провинциалам, что настоящие честные любовные отношения – это, конечно же, публичный групповой гражданский брак. У деда к тому моменту была жесткая пневмония, и, по мнению родных, он взялся за это ради веселья, предчувствуя скорую смерть: посмотрел какое-то иностранное кино (дядя говорит, что испанское, запрещенное, а Сати-тати[12] уверяет, что «социалистическое венгерское»), после чего загорелся идеей просветить в этой области неискушенных традиционных армян.
Начинание было обречено на провал, но этим оно Гарегина-папи и забавляло, хотя от него за такое отвернулась мать, прабабушка Арекназан. По четным дням он гулял с полькой, по нечетным – с киргизкой, К. – ровно наоборот. Иногда они появлялись вместе на набережных и ходили вчетвером под руку. Дед не общался с ленгрупцами, а К. им подробно растолковывал, что иметь двух жен лучше, чем одну, и что никто никого не ревнует и живут они, слушая сердце, которого вот хватило, чтобы полюбить двух таких прекрасных девушек. За первую неделю пребывания в городке их побили десять раз, тогда же у польки на голове появились проплешины: все порывались вырвать ей длинные волосы в приступе ненависти. Гарегин-папи написал от руки небольшой манифест, К., владея армянским, помог сделать несколько копий, девочки попытались графически скопировать армянский алфавит, не зная его, – так у них под утро появился тираж текста, объясняющего, почему жить в открытых отношениях лучше, чем тайно изменять, как это делают все, прикрывая друг друга и не желая признавать очевидного: надо забыть про ревность и желание обладать – и вот мы с К. делим женщин и надеемся, что у нас скоро родятся дети, обе девушки беременны, но мы не знаем, от кого из нас.
Пользуясь связями, доставшимися от покойного Арифа, дед добился, что девушек записали в женскую консультацию ленгрупской больницы. Вот только местные врачи считали девушек шлюхами и отказались их принимать, грозясь, что если те переступят порог их кабинетов, значит, согласны на аборт. Гарегин-папи передоговорился с каким-то чиновником, и тот выделил им в акушеры Сати-тати, рекомендовав ее как неопытную, но сознательную. На первом приеме выяснилось, что у польки беременность замерла, а у киргизки желтуха, которую тогда еще не называли гепатитом. Сати-тати посоветовала Гарегину-папи и К. тоже провериться, и тогда деду пришлось признаться, что с киргизкой никто из них не спал, она им досталась как будто беременная от их ереванского однокурсника, который не захотел становиться отцом. Осознав, что теперь сложно будет изображать то, что позднее назовут полиаморией, дед тут же признался в любви Сати-тати и склонил к этому же своего друга К., чтобы она помогла им разрушить стены из глупых традиций и снять оковы заблуждений, которые давно мешают человечеству жить в счастье. Ну и оба, понятно, получили от ворот поворот.
Киргизку и польку К. отвез в Ереван. Оставшись в Ленгрупе в ожидании друга, Гарегин-папи и не думал сдаваться. Он приходил в больницу с кульком айвы, сдружился с бабушкой и рассказал ей о проблемах с дыханием. Сати-тати взялась за его лечение. Дед уговаривал ее начать встречаться с К., а он сам будет так, просто рядом изображать любовь и не сделает ей ничего плохого. На бабушкин вопрос, зачем ему это, Гарегин-папи ответил: «Чем больше и легче будет свободного секса, тем счастливее и спокойнее будет этот народ без своего Арарата». Но Сати-тати была пусть и простушкой, но не дурой, поэтому спросила еще раз: «Вам лично зачем это?» И тут тоже дед заплел сложное и общее: «Идея обладания человеком – это как держать раба на цепи, и я отказываюсь от того, чтобы сковывать человека, которого люблю». Такой ответ бабушку тоже не впечатлил, пришлось переформулировать вопрос, перейдя с «вы» на «ты»: «Ты место в истории ищешь?» – спросила она довольно резко. Тут-то паршивый темперамент деда, отчасти сформировавшийся из-за тоски по священной горе, дал о себе знать: он обозвал бабушку дурой, хлопнул дверью и ушел. Вечером того же дня бабушка сама пришла к деду, но со своими условиями: пусть он и К. не обольщаются, она сама будет решать, с кем из них встречаться и когда. Гарегин-папи потребовал, чтобы все отношения были честными и на равных, но на это у Сати-тати тоже уже был ответ: она ему не раб и он не имеет права сковывать ее. Так они и переспали.
Бабушка вспоминает, что, когда она встретила Гарегина-папи, у него была привычка щелкать пальцами. Как будущий врач, Сати-тати посоветовала ему бросить дурное занятие, потому что с возрастом это приводит к артриту. И тогда дед по-доброму засмеялся, протянул ей правую руку и сказал: «Разреши тебе ее предложить». Так они признались друг другу в любви, а Гарегин-папи еще добавил, что ради нее будет щелкать пальцами только на левой руке: «Пройдет двадцать лет, и мы сравним мои руки. Перед тем, кто окажется прав, проигравший встанет на голову и прочитает стих из "Взятия Тмкаберда"»[13]. Во время одной из таких забав к ним в комнату ввалились К. с киргизкой, сделавшей аборт, – дед знал, что они скоро приедут, но держал в тайне от бабушки. Гарегин-папи, обрадовавшись, что их теперь опять четверо, тут же схватил киргизку и, попросив Сати-тати быть понежнее с К., пошел с ней в соседнюю комнату. Сати-тати уверяет, что она с К. не спала, а только издавала звуки, чтобы дед через стенку думал, что все идет по его плану.
Проходит пара месяцев, и Сати-тати беременеет. Гарегин-папи было радуется: у него и у К. будет общий ребенок от одной женщины. Но Сати-тати его обламывает: спала она все это время только с ним и будет нечестно по отношению к К. сковывать его несуществующим отцовством. Дед в бешенстве бросается к К., чтобы тот убедил его, что спал с Сати-тати. К. с гордостью заявляет, что между ними был только анальный секс. За это ему тут же прилетает оплеуха от Сати-тати, и К. признается, что он при ней только мастурбировал на газету. Киргизка, приехавшая с К. из Еревана, впадает в истерику: ей обидно теперь, что ее по рукам передавали, а эта (показала на Сати-тати) спала только с одним, и это вообще нечестно. Обиженные К. и киргизка уходят, оставив деда и бабушку наедине.
К стыду Гарегина-папи, который решает поступить благородно, они играют свадьбу, когда у Сати-тати уже большой живот. На торжестве даже присутствует Арекназан, которая в обычной жизни никогда бы не одобрила союза своего сына с деревенщиной, но она понимает, что эта простушка спасла как минимум их род от позора и как максимум – жизнь Гарегина-папи, слухи о вольномыслии которого разнеслись по всему Зангезуру и грозили обернуться тюрьмой. Параллельно дед понимает, что его лечение идет успешно и в ближайшее время он точно не умрет. Он даже радуется рождению первого сына – моего дяди Геворга.
После смерти Сталина по Капану пошли слухи, что скоро будут реабилитации, а за ними последует и возмещение. Гарегин-папи надеялся, что ему в каком-то новом виде вернут княжеский статус и причитающееся – признание его интеллектуальной мощи, возможность заниматься просвещением, а следовательно, и некоторую беспечность. И на радостях, пока весь город плакал, он увез бабушку на романтический пикник в горы. В конце октября в один день произошло сразу два события – родился мой отец и пришло письмо о реабилитации семьи. Никакого возмещения или восстановления прав не предусматривалось, дед отныне считался таким же советским человеком, как и остальные. Это решение КПСС привело его в большое уныние, и дед снова захандрил.
В это же время в Ленгрупу вернулся наглый Михаил К., который устраивал большие гулянки и всем поэтому нравился. Когда на него запала Назик, Гарегин-папи, чтобы предостеречь сестру от кутилы, решил с ним снова сдружиться – так, думал он, будет проще понять, какие у того намерения. Вместе они ушли в недельный запой (дед брал исключительно обаянием, обходясь без спиртного) и вскоре вместе исчезли из города. Через пару дней Сати-тати получила телеграмму, что Гарегин-папи в Москве.
Через неделю дед приехал в Ленгрупу, где сообщил бабушке, что не хочет тратить жизнь на каторжную работу, поэтому теперь занимается фальшивомонетничеством в лубянских подвалах (как глубокомысленно сообщает Геворг-хопарь, деньги, печатаемые на монетном дворе, предназначались на секретные нужды, но не попадали в финансовую отчетность страны), – и уехал обратно. Оттуда он писал письма шифровкой: первое слово каждого абзаца читалось целиком, а потом нужно было читать уже каждую вторую букву следующих предложений в абзаце. Так, в его длиннющем письме-отчете, в котором дед рассказывал о походе на футбольный матч на стадионе ЗИЛа, где играло «Торпедо» (дед был его поклонником), можно прочитать: «правительство не вернуло княжество я его создам» и «благодаря тебе я выздоровел поживем в двадцать первом веке», уверяя, что скоро все будет как у древнеримских греков.
Сатеник, распереживавшись, попросила старшего брата Саркиса о помощи. Тот написал жесткое письмо Гарегину, общий смысл которого свелся к тому, что мой дед – тень ослиного хвоста. Припиской к письму шло предложение Саркиса помогать деду стоять в полный княжеский рост, бросить незаконную деятельность, вернуться в Капан и работать. На это Гарегин-папи ответил, что бабушку мою он любит сильнее жизни и рода и что нужно малость еще потерпеть.
В Москве с дедом произошел несчастный случай: он оказался запертым в подземной морозильной камере (дядя говорит, что там они скрывали деньги в тушах микояновского мяса), где проблемы с легкими чуть не убили его. Выжив, он задумался: болеть, но богатеть, или не болеть, но жить как все, – и в итоге вернулся с огромной говяжьей тушей в Капан. Что это была за корова, пыталась рассказать бабушка: «Хвоста нет, голова, грудь есть, ноги – одна вперед, копыт два, все две ноги назад, ног всего-то три». Приехал Гарегин-папи ночью на грузовике – вонял как целый мясоперерабатывающий комбинат – и попросил Сати-тати срочно пойти в больницу. Там, пока бабушка делала ему уколы, он раскрыл тайну трехногой коровы – это был мешок денег. Спрятали корову, набитую денежными знаками, в морге больницы.
В голове у деда корова в финансовом отношении была поделена на три части. Одну часть дед отдал Саркису, чтобы тот навсегда уехал из Армении и перестал компостировать ему мозг. Гарегину-папи было невыносимо тяжело, что в Зангезуре (округ, столицей которого является Капан) есть человек, который посмел его отругать. Брат бабушки был ужасно опечален такой реакцией Гарегина-папи, но поднял его на смех. Уезжать куда-либо отказался, деньги тоже не взял. Дед ему кричал у порога, что если Саркис деньги не возьмет, то все уйдет в шашлык прямо перед его домом. Саркис опять посмеялся, и дед свое слово сдержал: насадил ногу с деньгами на ствол, сделал костер и ушел, не досмотрев даже до конца. Вторая нога была потрачена на улучшение жилищного положения – Гарегин-папи переехал с семьей в новую капанскую квартиру в центре города, на улицу Чаренца. А третью ногу дед отдал жителям Тцава, откуда был родом его друг Каро.
Тогда же Гарегин-папи решил сделать то, о чем думал все эти годы, – найти останки Каро и похоронить с почестями. Дед слабо помнил уже, в какую лесную глушь поволок его тело, поэтому взял несколько недель отпуска – якобы для обустройства квартиры. И пока он ездил в лес и возвращался в город, просек, что за ним следит ассистент из киноклуба, которого приставили к нему совсем недавно. Сати-тати вспоминает, что фамилия у того была то ли Элинберг, то ли Эренбург, у него постоянно дергался глаз, а уши были заостренные, как у летучей мыши, он работал в отделе культуры с момента возвращения Гарегина-папи из Москвы и часто пытался навязать ему свою помощь. Элинберг носил за бабушкой авоськи и вызывался сидеть с детьми. Бабушка напрягалась, а дед, понимая, что за ним шпионят, наоборот, радовался и не упускал случая попользоваться его услугами.
И поскольку в Капане Гарегин-папи ничего противозаконного не делал, то сам специально давал Элинбергу сфабрикованный собственными руками компромат на себя. Один раз он случайно забыл на столе диалог двух шпионов – перевод сценария зарубежного фильма. На следующий день Элинберг умыкнул бумажки и переправил в Москву. Еще дед часто ездил в Шикагох, где тайно проникал в сад бывшего имения рода и крал оттуда яблоки и абрикосы, ставя от нечего делать зарубки на деревьях. На следующий день Элинберг приезжал на это же место, откуда возвращался весь чумазый и уставший; он, видимо, пачкался, потому что копал под каждым отмеченным дедом деревом. Еще был случай: дед брал несколько бобин с фильмами, за которыми в киноклубе Элинберг вел учет, домой, а на следующий день списывал их по причине брака и просил послать их в Москву. Мнительный Элинберг проводил ночи напролет в студии, отсматривая якобы бракованные фильмы, которые все были на самом деле обычными индийскими мелодрамами.
Отвлекая таким образом Элинберга, дед в течение месяца блуждал в окрестностях Шикагоха и наконец нашел кости в основании большого дуба. При этом гнилые останки были аккуратно сложены, а сверху лежал череп. Как рассказывал дед Геворгу-хопарю, по тому, как лежали кости, создавалось впечатление, что они в этом основании, собственно, и захоронены. Несмотря на это, Гарегин-папи собрал останки в мешок, привез в городскую квартиру, чтобы захоронить их на кладбище. И только дома понял, что притащил скелет взрослого человека.