Сегодня мы сначала поехали в похоронный дом, а потом в Церковь святой Анжелы на мессу. В ту самую церковь в Южном Бронксе, где маму крестили, где она причастилась в первый раз, приняла конфирмацию, вышла замуж за моего папу и теперь прощалась со своим отцом. Зная ее, могу представить, как все эти воспоминания нахлынули на нее разом, пока она сидела на скамье и рыдала.

Потом поехали на то огромное кладбище в Куинзе, рядом с Лонг-Айлендской автострадой. Деда похоронили в той же могиле, где лежит его первая жена, а еще там похоронен его брат Том, потому что Том был женат на первой жене Деда до того, как на ней женился сам Дед. Когда Том умер от чахотки, Дед занял его место. Первая жена была маминой мамой. Она умерла сразу после рождения маминого брата Кевина, из-за чего маму и ее братьев Майка и Марка отправили в приют, а Кевина отдали на усыновление. Я понимаю, это все запутанно, и, может быть, поэтому могила обозначена всего лишь маленькой плоской плитой, воткнутой в землю. На надгробии нет ни имен, ни дат, только «Максуини», поэтому невозможно узнать, кто там похоронен, если тебе об этом не расскажут родители. Папа говорит, когда хоронили брата Деда, еще во времена Великой депрессии, у них совсем не было денег, поэтому и памятник такой простой.

– Такие уж они были неимущие, что, считай, повезло – есть хоть какое-то надгробие, – добавляет отец.

На холме, выше, стоят рядами огромные высокие памятники богатым покойникам. Если ты весь день ревел, глаза распухли и слезятся, и если прищуриться, эти большие памятники богачей начинают походить на здания манхэттенского небоскребного горизонта вдали. Я смотрю на них, и мне хочется, чтобы мы были богатыми, потому что, проходя мимо таких могил, невольно думаешь, кем были эти люди и какие, наверное, великие жизни они прожили, а если не знать Деда, его брата и его первую жену, просто прошел бы мимо их маленького плоского камня и ни на секунду не задумался, кто они были.

После похорон возвращаемся в бар. Тут уж никто не кажется грустным, даже мама. Она смеется с братьями и с Гиллиган. Брейди, музыкант с кухни у Деда, снова здесь, но сегодня он принес скрипку. Сыграл любимую Дедову песню, которую тот обожал петь, но сегодня петь ее никому не разрешили, потому что это была песня Деда, а потому звучала только музыка. Даже без слов она была грустной, и смех прекратился, и все опять заревели.

Человек со скрипкой спросил Томми, не хочет ли он спеть, но Томми отказался. Не знаю, почему тот спросил именно его. Наверное, заметил, что Томми ни с кем не разговаривал и сидел в стороне один. Из всех, кто был на поминках и на похоронах у Деда, Томми самый грустный. Если бы он не был постоянно таким козлиной, я бы, может, попытался с ним поговорить, но знаю, что, если подойду, он назовет меня придурком или гаденышем, пошлет к черту и велит не быть таким ссыкуном. Я поэтому его не трогаю и встаю рядом с мамой, а когда скрипач начинает играть другую песню, мама принимается танцевать и тянет меня за собой. Танцевать я вообще-то не умею, но все равно пытаюсь, потому что мама улыбается, кружит меня, и я обожаю ее лицо, когда она счастлива.

Томми не поехал с нами домой, потому что познакомился в баре с какой-то девушкой, и она собиралась отвезти его позже.

– Кто она такая и что она вообще делала на поминках у дедушки? – спрашивает мама.

– Она живет по соседству и просто зашла, когда услышала, что всем наливают, – сказал Томми.

– Вот прекрасно-то. Похоже, она чудесная, – сказала мама.

По дороге домой я смотрел в заднее окно на фонари, ветки деревьев и телефонные провода, проплывавшие мимо, и неважно, по какой дороге мы ехали и сколько раз сворачивали, казалось, будто луна всю дорогу едет за нами до самой улицы Мальборо. Я подумал, что, может, это Дед подает мне знак, что он на небесах с братом и своей первой женой, что он за нами присматривает и всё ладно, и не стоит расстраиваться из-за простого надгробия, потому что мы и так знаем, кто там лежит и почему, а что думают другие – какая нам разница. Твоя семья знает, и этого достаточно, вот как есть.