— Хильди, вот то, о чем я тебе говорила, — сказала Джанет Поулк. — Это средство дала мне знакомая с кафедры антропологии. Запах своеобразный, но обещаю, оно поможет тебе расслабиться.

Кэти поднесла чашку настоя к носу, и сильный аромат, чем-то напоминающий соус кэрри, заставил ее поморщиться.

— Ты просто выпей, девочка моя.

Кэти осторожно отпила глоток. Вкус у настоя оказался восхитительный.

— Спасибо, — сказала она.

— Первая доза бесплатная, — пошутил Дэн Поулк. — Вот как она работает. Сначала посадит тебя на крючок, а потом будет драть втридорога за каждый стакан.

Кэти улыбнулась впервые с тех пор, как рассталась с Сэмом Маркхэмом. Она уже была готова позвонить ему, когда перед домом начали собираться журналисты, но, как обычно, на выручку ей пришла Джанет, которая собрала вещи подруги и отвезла ее к себе домой, в противоположный конец города. Кэти всегда нравилось бывать в гостях у Поулков в Кранстоне, особенно по вечерам. Ей нравилось то, как неяркий свет люстр играл на антикварной мебели, отражался от листьев бесчисленных растений и пестрых обоев. Но больше самого дома, этого района, в котором она выросла, Хильди любила просто проводить время вместе с Поулками. В обществе Джан и Дэна, своих лучших друзей и, если так можно выразиться, приемных родителей, она сразу же успокаивалась, приходила в себя. Дэн был отошедшим от дел агентом по недвижимости — странный выбор для блистательной умницы доктора Поулк, но каким-то образом у них получалось. Прожившие вместе уже почти сорок лет, не имеющие детей, они были одной из самых счастливых семейных пар, какие только знала Кэти. Еще до смерти своей матери она радовалась каждой возможности побыть с ними.

— Рано или поздно тебе все равно придется пообщаться с журналистами, — заметила Джанет, подсаживаясь на диван к мужу. — Ты ведь это понимаешь?

— Да, — подтвердила Кэти.

Джанет забрала Хильди после того, как увидела в новостях сюжет с ней и с Сэмом Маркхэмом. Ей самой довелось вкусить внимание средств массовой информации, когда она отъезжала от дома Кэти. Какой-то стойкий журналист, единственный, оставшийся нести дежурство, после того как в доме погас свет, спросил, кто она такая. «Не ваше дело, черт побери!» — огрызнулась Джанет. Несмотря на всю серьезность ситуации, Дэн Поулк не сдержал смеха, когда вечером по Си-эн-эн показали этот сюжет.

Подобно большинству американцев, в тот вечер Кэти и Поулки не отрывались от экрана телевизора, наблюдая за тем, как журналисты снова и снова пережевывают немногие крохи, освещающие дело Томми Кэмпбелла. Личность второй жертвы была обнародована около восьми часов вечера. Майкл Винек. Мальчишка, пропавший еще в сентябре, который жил в семи кварталах от Поулков и всего в двух от улицы, где выросла Кэти!

В отличие от остальных жителей Род-Айленда Хильди следила за этой историей лишь поверхностно. Прошлой осенью она почти не смотрела телевизор и не читала газет, полностью поглощенная работой над статьей для научного журнала. Затем, после разрыва со Стивом и исчезновения Томми Кэмпбелла, Кэти просто начисто забыла про маленького мальчика, пропавшего в лесу рядом с озером Блекмор-Понд. Именно там ей когда-то запрещала играть мать.

Кэти стало стыдно за то, что она забыла.

Еще больше ее огорчило то, что она не угадала сути сразу же, когда увидела зловещую скульптуру. Неужели фигура на заднем плане показалась ей второстепенной, ее внимание настолько захватил Томми Кэмпбелл, Вакх, звезда выставленного экспоната?

Пока Поулки в оглушенном молчании смотрели выпуск новостей, Кэти сидела в противоположном конце комнаты, уставившись сквозь телевизор. Ее мысли вращались вокруг «Спящих в камне». Она не рассказала Джанет о надписи на основании статуи и о возможной связи этого кошмара с ее книгой, в которой она не только воздавала должное гению Микеланджело, но и критиковала современную культуру, одержимую кумирами, заснувшую на перине посредственности. Не стала ли ее встреча со скульптурой в Уотч-Хилле отражением этой самой тенденции? Неужели ее настолько захватил, очаровал Томми Кэмпбелл, прославленный футболист, знаменитость, которой она восторгалась по воскресеньям? Ведь Хильди даже не подумала о маленьком Майкле Винеке, мальчике, исчезновение которого не получило и десятой доли внимания, уделенного Кэмпбеллу. Ребенок в конечном счете стал лишь фоном для звезды, как в сознании жителей Род-Айленда, так и на картине смерти, где ему была отведена вспомогательная роль.

«Неужели этот психопат, скульптор, создавший своего извращенного „Вакха“, пытается заявить то же самое, что хотела сказать своей книгой я? — размышляла Кэти. — Он считает гений Микеланджело стандартом, по которому следует мерить все остальное, тоже говорит: „Стыдись, мир! Ты принимаешь нечто меньшее, поклоняешься ему!“ Поклонение, — мысленно продолжала Кэти, снова и снова прокручивая в голове это слово. — Когда-то люди поклонялись Вакху, богу вина, праздников и театра, сексуальных излишеств, а сейчас — Томми Кэмпбеллу, божеству бессмысленной игры, пустой славы, теперь к тому же и шумихи в средствах массовой информации».

«Возможно, — прозвучал у нее в голове другой голос, очень похожий на тот, который звучал из уст Сэма Маркхэма. — Но вдруг вы слишком усердно движетесь не в том направлении? Допустим, убийца выбрал свои жертвы не только потому, что они были похожи на фигуры оригинала Микеланджело. Причина еще и в том, что только смерть такой известной личности, как Кэмпбелл, или необъяснимая гибель ребенка могли привлечь то внимание средств массовой информации, какое мы наблюдаем сейчас. Наверное, в наши дни достучаться до общественного сознания можно только таким способом. Вдруг убийца своими эффективными действиями пытается показать нам не только суть наших ценностей, но и те усилия, которые требуются, чтобы нас разбудить».

«Да. Разбудить таким жутким способом, чтобы напомнить о скрытом в нас потенциале».

«Что вы имеете в виду?» — спросил в сознании у Кэти Сэм Маркхэм.

«Смысл фразы „Спящие в камне“, цитаты из Микеланджело, послужившей названием книги».

«Конечно».

— Цитаты, — произнесла Кэти вслух.

— Что ты сказала, Хильди?

— Извини, Джан. Можно я схожу на кухню и позвоню по сотовому?

— Дорогая, у тебя все в порядке? Может быть, выключить телевизор?

— Нет-нет, ничего не надо, — поспешно заверила ее Кэти.

Если бы она знала, что сотрудник ФБР уже прочитал ее книгу и составил свои собственные заключения о мотивах убийцы, то, может быть, и не стала бы ему звонить.

— Я просто вспомнила одну вещь, о которой не рассказала ФБР. Но мне хотелось бы поговорить без посторонних. Ребята, вы ничего не имеете против?

— Конечно, — успокоил ее Дэн Поулк. — Да, кстати, заодно позвони в эскортную службу. Пусть пришлют Хельгу. Высокая, светловолосая, что-то от Халка Хогана[8] — вот о ком я мечтаю сейчас.

Джанет толкнула его локтем в бок, а Кэти направилась на кухню. Порывшись в сумочке, она нашла визитную карточку сотрудника ФБР. Под эмблемой написано: «Самюэль Ч. Маркхэм. Старший специальный агент, отдел психологического анализа».

— Маркхэм, — произнесла вслух Хильди на манер «Бонд, Джеймс Бонд». — Самюэль Ч. Маркхэм. «Ч» означает «Чертовски спокойный».

Кэти улыбнулась, почувствовала, как к щекам прихлынула теплая кровь, и набрала номер.

— Алло, — ответил мужской голос.

— Это вы, Сэм?

— Да.

— Это Кэти Хильдебрант.

— Привет, Кэти. Я собирался сам вам позвонить, узнать, как дела, но потом решил не беспокоить. Денек выдался тот еще. Я так понимаю, журналисты наконец оставили вас в покое?

Кэти показалось, что голос сотрудника ФБР звучит по-другому, натянуто и устало.

— Да, — подтвердила она. — Я переночую в Кранстоне у Джанет Поулк и ее мужа. — Маркхэм ничего не сказал, и у нее возникло подозрение, что это ему уже известно. — В общем, мы смотрели телевизор, и я услышала, что установили личность мальчика, того, который был убит вместе с Томми Кэмпбеллом. Это Майкл Винек.

— Да. Мы с самого начала подозревали это, но сделать официальное заявление стало возможно только после осмотра тела медицинским экспертом и опознанием его матерью мальчика. Все это произошло вскоре после того, как я отвез вас домой.

— Он жил в нашем районе, Сэм, вырос там же, где и я. Я не узнала его, когда была в Уотч-Хилле, поэтому чувствую себя ужасно и звоню вам.

— Что случилось?

— Просто вспомнила, что, когда мы говорили про анонимные записки с цитатами, я забыла упомянуть о том, что само название книги также взято из цитаты Микеланджело.

— «У лучшего художника одна только эта мысль, заключенная в мраморной оболочке, — прочитал вслух Маркхэм. — Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне».

— Да, оно самое, — взволнованно подтвердила Кэти.

— Ваша книга сейчас раскрыта передо мной. Полчаса назад я как раз закончил беглое знакомство с ней. Любопытная вещь.

— Спасибо. — Кэти внезапно смутилась. — В общем, понимаете, Сэм, в академических кругах «Спящих в камне» восприняли неоднозначно, начиная с моей интерпретации этой цитаты. Я хочу сказать, что в традиционном переводе высказывания Микеланджело с итальянского слово «лишь» во второй половине цитаты стояло после «способна». На протяжении многих лет цитата звучала так: «Рука скульптора способна лишь разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Не буду утомлять вас подробностями, но я в своих исследованиях установила, что слово «лишь» на самом деле должно стоять в начале предложения. Следовательно, в действительности фраза была такова: «Лишь рука скульптора способна разбивать заклятия и освобождать фигуры, спящие в камне». Видите, как это меняет ее смысл?

— Да, — согласился Маркхэм, но не сразу, вероятно снова обдумав эту фразу. — Ударение полностью меняется. Высшее значение приобретает сам скульптор, становясь чем-то особенным. Лишь он один обладает властью высвобождать, пробуждать фигуры, спящие в мраморе.

— Совершенно верно. Разумеется, Микеланджело метафорически говорит о глыбе мрамора, которой предстоит стать чем-то прекрасным, а также о том, что лишь через глаза настоящего гения можно разглядеть ее потенциал. Но художник также заявляет о чудодейственной, если не божественной связи между собой и своими творениями, ибо именно от Бога он получил не только талант и вдохновение, но и невыносимые муки.

— Продолжайте.

— Классические традиции гуманизма, которыми пропитано творчество Микеланджело, восходящие еще к древним грекам, утверждают, что эстетически мужское тело бесконечно превосходит женское. Общеизвестно, что гомосексуализм являлся неотъемлемой частью древнегреческой культуры, но не тот, каким мы понимаем его сегодня. Даже во времена Микеланджело это явление воспринималось иначе. Разумеется, нельзя забывать, что мы говорим только о мужчинах, поскольку женщины в Древней Греции считались чем-то вроде домашней скотины. Понимаете, мужчинам были открыты практически любые сексуальные наслаждения, но на чистый гомосексуализм древние греки смотрели косо. Не вызывает сомнений тот факт, что они не определяли человека по его половой ориентации, как это делаем сегодня мы. На самом деле половые отношения между двумя мужчинами, из которых один, как правило, был уже зрелого возраста, а другой юношей от тринадцати до девятнадцати лет, не обязательно воспринимались вообще как секс. Это скорее был ритуал посвящения в мужчины. Именно исследуя мужское тело, греки достигали высшей формы красоты, вдохновленной свыше, если хотите, царства, где на них падал свет богов. Изредка отношения между двумя мужчинами перерастали в более глубокое чувство духовной любви. По этой причине в древнегреческой мифологии страсть между двумя мужчинами ценится гораздо выше, чем между мужчиной и женщиной. Подобная тенденция просматривается также и в творчестве Микеланджело. Большая часть его скульптур — мужчины. Женские фигуры встречаются у него крайне редко. На протяжении всей его жизни очевидно проявляется полное незнание анатомии женского тела, в частности неестественная форма груди и крупное, мужское телосложение. Так, например, в одной из самых известных скульптур Микеланджело, «Римской пьете», мы не только видим Мадонну с грудью неестественной формы и непропорционально большим телом по сравнению с фигурой Христа. Все ее тело скрыто складками одежды, как будто скульптор ее спрятал.

— Да, — согласился Маркхэм. — У вас в книге приведены замечательные фотографии.

— Прошу простить, если отклоняюсь в сторону, Сэм, но я хочу сказать, что мужские фигуры в творчестве Микеланджело, в отличие от женских, неизменно выполнены с мельчайшими подробностями, абсолютно достоверно. Это неопровержимо доказывает одержимость скульптора анатомией мужского тела. Через такое безукоризненное исполнение мы видим, что классические традиции Древней Греции проявились не только в окончательном произведении, но и в процессе творчества, ибо только посредством своей работы Микеланджело мог приблизиться к тому, что считал вдохновленной свыше красотой. Для него она была доступна лишь через резец скульптора.

— То есть, если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что для Микеланджело имел значение не только законченный продукт, но и процесс резьбы по камню?

— Да. Только представьте себе, какие муки пришлось перенести художнику, рожденному со способностью чувствовать, любить мужское тело, как духовно, так и сексуально. Микеланджело считал эту любовь ниспосланной Богом, волшебным даром, которым награждаются одни лишь скульпторы, способные высвобождать фигуры, спящие в камне. Таким образом, по самой своей природе этот дар предоставлял Микеланджело убежище и служил ему тюрьмой. Это был дар Господа. В то же время Бог запретил ему общаться с этими же телами из плоти и крови, осудил глубокую, духовную любовь, которой Микеланджело так отчаянно добивался от Томмазо Кавальери, наградил его властью творить красоту, но при этом лишил возможности к ней прикасаться.

— Значит, Микеланджело говорит также и о самом себе. Он сам — фигура, плененная в камне, заточенная в мраморной оболочке гомосексуализма. Только через процесс творчества, за неимением лучшего, художник мог воплощать свою любовь к мужчине.

— Да, можно сказать и так.

Маркхэм надолго умолк, и Кэти показалось, что в тишине слышно, как работает его мозг. Ей стало так неуютно, что она рассказала ему про свой сократовский диалог на диване, разумеется опустив то, что именно он играл роль Сократа для ее Горгия.[9]

— Да, — согласился Маркхэм, когда Кэти закончила. — В своей книге вы часто противопоставляете творчество Микеланджело и все итальянское Возрождение современной культуре, в особенности средствам массовой информации. Они подавляют, указывают, что именно является важным, но, самое главное, физически формируют интеллект человека, в буквальном смысле определяют его психологическую способность не только обрабатывать информацию, но и ценить прекрасное. Вы говорите о разрушительном влиянии Интернета, телевидения и кино, о том, как они изменяют мозг человека, фактически настраивая его фокусировать внимание на протяжении все меньших отрезков времени и с пониженной эффективностью, а также принимать стандарты красоты, которые становятся все ниже и ниже. По сути дела, вы говорите, что сегодня качество мрамора, из которого формируемся мы как человеческие существа, стало совершенно убогим по сравнению с метафорическим камнем времен Микеланджело.

— Да, благодарю. Вы очень красиво все изложили.

— Лишь рука скульптора, будь то Микеланджело или тот извращенец-психопат, убивший Кэмпбелла и Винека, может освободить человечество от мраморной тюрьмы, каковой стали средства массовой информации. В нашем сегодняшнем обществе мы все — дети культуры, помешанной на знаменитостях, фигуры, спящие в камне.

— Да, Сэм. Именно это я и хотела сказать.

— Тогда понятно, почему убийца выбрал Кэмпбелла, да и этого мальчика. Или то, почему он изобразил их в виде фигур «Вакха» Микеланджело. Вероятно, вы и сами испытали это чувство, осматривая скульптуру. Вот бог, знаменитость, благодаря не только своим размерам, но и той мифологии, что связана с ним. Он безраздельно подчиняет себе наши мысли.

— Это также объясняет, почему убийца общался со мной посредством цитат, вы не находите? Подобно скульптуре, само средство является частью послания. Да, точно так же, как цитата в начале моей книги была частью моего сообщения. По сути дела, убийца говорил мне: «Я все понимаю».

— Ну а надпись на основании скульптуры можно просто считать благодарностью убийцы.

— Да, пожалуй.

Сэм Маркхэм снова умолк. Хильди только слышала в трубке, как он листает страницы.

— Спасибо за звонок, Кэти, — наконец сказал сотрудник ФБР. — Вы даже представить себе не можете, как помогли нам. В течение ближайших нескольких дней, пока будет производиться вскрытие тел, я буду постоянно разъезжать между Провиденсом и Бостоном. Нам нужно собрать как можно больше вещественных улик, а затем передать все в лабораторию Квантико для последующего анализа. В подобных случаях всегда лучше, чтобы родные как можно быстрее похоронили своих любимых. Я буду на связи, а вы постарайтесь немного отдохнуть, хорошо? Спокойной ночи, Кэти.

— Спокойной ночи, Сэм.

Щелк.

Хильди стояла на кухне, чувствуя себя лучше, чем за весь этот день. Несмотря на тему разговора, она вынуждена была признать, что получила удовольствие, беседуя с сотрудником ФБР.

«Наверное, всему виной настой», — раздался у нее в голове язвительный голос, и Кэти тотчас же приказала ему заткнуться.

Зазвонил домашний телефон, и Хильди услышала, как в гостиной Джанет отвечает Стиву Роджерсу, что Кэти здесь, но не будет с ним говорить.

«Должно быть, подонок увидел меня по телевизору», — подумала она и улыбнулась, потому что в течение последних нескольких месяцев ей много раз приходилось быть свидетелем того, что сейчас происходило в гостиной.

Да, Джанет прекрасно понимала, что какими бы ни были обстоятельства, по которым Кэти искала убежища у нее дома, из всех людей на земле Стив Роджерс был последним, с кем она согласилась бы говорить.

— Повторяю в последний раз, Стивен, — отчетливо произнесла Джанет. — Я не дам вам номер ее телефона. А теперь, до свидания!

Вернувшись в гостиную, Кэти узнала, что агентство «Ассошиэйтед пресс» подтвердило тот факт, что тела Томми Кэмпбелла и Майкла Винека были выкрашены в белый цвет и установлены в позах «Вакха» Микеланджело. Джанет и Дэа это известие потрясло и шокировало, а Хильди втайне испытала облегчение, поскольку не было сказано ни слова про короткое посвящение на основании статуи. Однако позже, когда в выпуске новостей Си-эн-эн показали фотографию Майкла Винека рядом с крупным планом сатира Микеланджело, на нее снова нахлынули жуткие воспоминания прошедшего дня.

Кэти поняла, что, несмотря на настой, увидит в темноте перед собой мраморное лицо Майкла Винека, когда в гостевой спальне Поулков погаснет свет.