[412]

1. Конечно, основным в оценке логических средств методологии В. Я. Дубровского является вопрос о форме и содержании.

Та связка двух исключающих друг друга принципов — 1) каждая форма имеет свое особое содержание и 2) содержание, оставаясь одним и тем же, может выражаться в разных формах, — которую я задал, и соответствующая ей связка двух рефлексивных процедур являются исходным пунктом в проблематизации. Но чтобы задать проблему строго и систематически, нужно еще показать, как мы вводим сами понятия формы и содержания.

При этом мы можем исходить либо из одной целостной единицы, скажем, представления или идеи, и раскладывать ее на форму и содержание, либо из ряда сопоставленных друг с другом представлений, одни из которых трактуются как формы, другие — как содержание.

Я работаю принципиально во втором варианте. Но это еще только самая поверхностная характеристика.

2. Метод обсуждения и решения этой проблемы должен быть принципиально иным.

Необходимо прежде всего различить и разделить: 1) историю формирования понятия и категории «форма — содержание» и 2) употребления этого понятия и этой категории после того, как они уже сложились.

Я в своих замечаниях обсуждал последнее.

3. Я задал ситуацию, в которой имеется некоторая область описания (представленная рядом теоретических воззрений) и нужно построить единую теоретическую систему (см. рис. 1).

^Рис. 1

В этой работе я особым образом пользуюсь разложением этих представлений на форму и содержание. По сути дела, для нас это средства подобного разложения. Ведь смысл моей работы в том, чтобы выделить заложенное в этих представлениях содержание и выразить его в иной форме. Но пока я не имею формы и содержания, а имею только целостное представление, в котором нет формы и содержания. Следовательно, разделение на форму и содержание может быть только рефлексивным и «проекционным».

При этом неявно существует интенция на разделение «субъективного» и «объективного»: форма — это то, что привнесено либо субъектом, либо преходящими формами языка. Но это скрытое отождествление с «субъективным» и «объективным» является ложным, ибо содержание столь же субъективно, как и форма.

Суть дела здесь в том, что мы должны перевести содержание, зафиксированное в форме-1, в форму-2 и таким образом дать этому содержанию новую форму существования, хотя потом мы будем говорить, что создали новое содержание.

Поэтому первоначально то, что мы строим и развертываем, выступает как форма, а все остальное является ее содержанием.

Но здесь на сцену выступает критицизм содержательно-генетического подхода: утверждается, что все эти представления суть не что иное, как формы нашего знания, выраженные в строго определенных знаковых средствах, и поэтому мы не можем рассматривать их в качестве чистого содержания: носителем такого содержания может быть только конструируемая нами форма. Но все равно на этом шаге анализа старая форма, понимаемая нами особым образом, должна выступить как содержание, которому мы находим адекватную форму выражения.

Значит, все дело здесь в особом отношении выражения, которое, собственно говоря, и создает это отношение «форма — содержание».

Здесь надо заметить, что отношение выражения может устанавливаться или конструироваться разными путями: скажем, за счет схематизации смысла и построения модели, или онтологической картины, представляющей содержание. В данном случае это отношение накладывается как бы извне на две разные формы, данные изначально, определяет эти формы функционально, а затем детерминирует их организационно-материальную перестройку.

В принципе, эту процедуру можно было бы сблизить с интерпретацией, но интерпретация, по сути дела, лишь частный вариант установления отношения выражения.

Чтобы сделать анализ более конкретным, я могу обратиться ко всем тем примерам из опыта моей собственной работы, в которых устанавливалось отношение выражения:

1) значение знака — связь, или отношение между формой и содержанием;

2) смысл знакового выражения — структура, связывающая форму и содержание в одно целое;

3) объект — онтологическая схема внутри знания или научного предмета;

4) содержание — единство объекта и операции, заданной отношениями сопоставления;

5) свойство — структура сопоставления, снятая в связи замещение — отнесение.

И т. д. и т. п.

После того, как отношение выражения установлено, мы начинаем переосмысление и перепредмечивание, опираясь на установленное нами отношение выражения:

^Рис. 2

Мы придаем новой форме статус изображающей объект как таковой, а вместе с тем — статус носителя всего того содержания, которое, во-первых, может быть выделено в таком объекте, а во-вторых, уже было выделено и зафиксировано во всех тех представлениях, которые мы должны учесть, представить по-новому и объяснить.

Здесь, следовательно, среди прочего работает оппозиция «объект — содержание»: содержание — это всегда то, что уже выделено, а объект — это только возможность выделить содержание определенного типа. Поэтому новая форма выступает в трех разных функциях: 1) как выражение определенного содержания (своего собственного и «чужого», снятого в собственном), 2) как изображение объекта и 3) как обозначение объекта (то есть в функции метки).

Но первоначально мы фиксируем две последние функции: новая форма выступает как обозначение и изображение объекта, а все учитываемые нами прежние представления — как проекции, фиксирующие то или иное содержание, выделенное в этом объекте.

Таким образом содержание, зафиксированное в наличных представлениях, как бы переносится в объект и приписывается изображению объекта, а наличные представления начинают рассматриваться как чистые формы, имеющие содержание лишь в силу того, что они отражают и фиксируют то, что заложено и существует в «самом» объекте:

^Рис. 3

Но ведь исходная форма имела свое собственное содержание. По сути дела, мы уже отождествили его с новым содержанием, представленным в конструктивно развертываемой форме. Но нужно еще ответить на вопрос, каково это содержание.

Выявление содержания исходных представлений (причем теперь обязательно в отношении к изображению объекта), его схематизация и выражение в специальной форме составляют следующую процедуру во всей этой работе. При этом важнейшим средством и даже основанием для выявления (а по сути дела — конструирования) содержания исходных представлений становится новая форма, которая, как я уже отметил, выступает как носитель всего того содержания, которое уже выявлено или может быть выявлено в объекте. Можно сказать, что содержание прежних представлений как бы «вытягивается» из новой формы и приписанного ей (актуально и потенциально) содержания.

Чтобы оправдать или обосновать эту процедуру, приходится обращаться к эпистемологическим, логическим и методологическим представлениям.

При этом многие моменты содержания открываются вновь как возможные или даже необходимые, но только не учтенные раньше. Именно это обеспечивает эвристическую силу всей этой работы.

Все это отнюдь не означает, что из новой формы, изображающей объект, выводится все, что было зафиксировано в прежних представлениях. Наоборот, многое может быть объявлено ложным и потому лишним. Но все это все равно должно быть объяснено (и в этом смысле оправдано), исходя из изображения объекта и тех логико-методологических процедур, которые были использованы при выработке этих представлений.

Но остается еще очень важный вопрос: что представляет собой это содержание относительно объекта, представленного во вновь созданном изображении? Именно здесь заключен в каком-то смысле самый тонкий момент — ведь нам приходится задавать и характеризовать это содержание дважды: один раз как принадлежащее объекту, а другой раз — как выделенное и зафиксированное в представлении, как принадлежащее представлению. По сути дела, здесь содержание задается и характеризуется через отношение формы представления (с ее специфическим содержанием) к форме изображения объекта (с ее специфическим содержанием). Можно было бы, наверное, сказать, что здесь прежние содержания переходят в новый смысл, в смысл новой формы, в котором снимаются содержания как прежних представлений, так и новой формы, ее формальное и неформальное содержание (см. предыдущие пункты).

Но реально здесь происходит лишь то, что одна знаковая структура замещается другой знаковой структурой и мы представляем (в рефлексии) все дело так, что некое содержание выражается в знаковой форме и это порождает новое содержание.

Но вопрос в том: как возникает новое содержание? А ответ в самом общем виде таков: за счет выражения прежнего содержания в новой форме. При этом происходит охватывание всего прежнего содержания новым смыслом, тем самым — создание смысловой организации содержания и, наконец, переработка ее и отделение этой структуры от формы:

^Рис. 4

Вопрос только в том, как и каким образом фиксируется новая смысловая организация содержания и как затем она перерабатывается в новую и единую структуру содержания.

Но в каких процессах разворачивается вся эта игра:

а) у И. Канта (что именно ему надо было объяснить?);

б) в традиционной, или общей, логике;

в) в содержательно-генетической логике?

Затем этот смысл вновь будет переведен в содержание новой формы. Это произойдет тогда, когда мы схематизируем смысл и представим его в новой знаковой форме.

А. Восхождение и конфигурирование.

Б. Смысл, смысловые организованности содержания и содержание. Материал содержания.

В. Знаковая форма и содержание.

Г. Формы и содержание мышления.

Важно еще отфиксировать тот момент, когда новая форма выступает как чистое содержание, и тот момент, когда она выступает как чистая форма. Все эти моменты есть в процедуре выражения.