[378]

1. В настоящее время формальная логика (прежде всего, как «математическая», или «символическая» логика) играет видную роль в системе всей науки; она интенсивно разрабатывается, и ее аппарат находит приложение в самых разнообразных сферах как самой науки, так и производства. Сейчас многим кажутся очень странными и неосторожными слова И. Канта о том, что со времен Аристотеля логика «до сих пор не могла сделать… ни одного шага вперед и, по-видимому, имеет совершенно замкнутый, законченный характер» [Кант, 1907, с. 9].

Но, если вдуматься в дело глубже, то эти слова не будут казаться такими уж опрометчивыми. Не так трудно заметить, что успехи формальной логики меньше всего относятся к области ее традиционного предмета — методологии науки и анализа знаний[379]. Фактическим признанием этого являются утверждения таких видных представителей формальной логики, как Р. Карнап и Я. Лукасевич, о том, что логика имеет не большее отношение к исследованию мышления, чем политэкономия или биология[380]. Это обстоятельство требует самого пристального внимания; говоря об успехах и достижениях формальной логики, мы должны вместе с тем четко выделить те области, где она терпит неудачи, и постараться выяснить их причины, очерчивая тем самым принципиальные границы применимости ее понятий. В данном сообщении рассматривается один такой пункт — генетическое исследование мышления.

2. Первостепенную важность в плане поставленной задачи имеет факт длительного сосуществования в истории науки двух принципиально различных подходов к мышлению. С одной стороны, давно уже стало очевидным и было зафиксировано в теоретическом рассмотрении, что знания, наука, мышление непрерывно развиваются. С другой стороны, формальная логика полностью игнорирует этот факт, рассматривает свой предмет — по идее те же знания, науку, мышление — вне развития, и подавляющее большинство логиков считает такой подход не только естественным, но даже необходимым. Как могут совмещаться эти две точки зрения, не исключая друг друга?

Коротко можно ответить так: благодаря разделению и противопоставлению друг другу знаковой формы и содержания мышления[381]; здесь важно подчеркнуть только, что знаковая форма, или просто форма в нашем смысле, отличается от «формы» в традиционном понимании; последняя соответствует нашему понятию строение знаковой формы мысли.

Уже в период Возрождения в работах Дж. Вико была выдвинута идея закономерного развития («прогресса») знаний или «разума»[382], которая была затем подхвачена и продолжена дальше в работах французских материалистов XIX столетия — А. Р. Тюрго и Ж. А. Кондорсе[383]. Воззрения последнего во многих отношениях являются характерными для подавляющего большинства ученых XIX и даже XX столетия. Нам здесь особенно важно подчеркнуть один момент: развитие, или прогресс «разума» рассматривается по существу лишь с точки зрения содержания знания. Зависимость последующих результатов от предшествующих, хотя Кондорсе мимоходом и говорит о ней, по сути дела, не учитывается: каждое новое по содержанию знание, согласно этой концепции, появляется рядом с любым другим, независимо от других и с таким же успехом могло бы появиться и в любое другое время.

Идея закономерного развития знания оказывает большое влияние на всю философию. И. Кант, И. Г. Фихте и Г. В. Ф. Гегель делают попытку распространить ее и на логику. Гегель четко формулирует тезис о зависимости «форм» мысли (то есть строения их знаковой формы) от содержания и делает его практическим принципом всей своей работы. В плане принципа логика Гегеля направлена непосредственно против основных идей формальной логики: в основании ее лежат феноменология и история духа. Но в плане самой логической теории, в плане результатов эта революция оказывается совершенно непродуктивной: удар фактически не затрагивает саму формальную логику, и это особенно явно выступает у гегельянцев XIX и начала XX века — Ф. Брэдли, Б. Бозанкета и Б. Кроче. Основная линия развития логики шла по традиционному руслу.

Мы не можем здесь обсуждать причины неудачи гегелевской реформы логики, хотя такое обсуждение и исследование крайне важно для выяснения и большего раскрытия принципов, на которых действительно может быть построена содержательно-генетическая логика[384]. Нам в данном контексте рассуждения важно подчеркнуть только одно: к первой четверти XIX столетия было уже с очевидностью выяснено, что мышление представляет собой исторически развивающееся целое, и делались попытки учесть это в логической теории. Тем не менее формальная логика и в этот период и дальше, в течение всего XIX и первой половины XX столетия упорно не замечает ни самого факта развития мышления, ни теоретических попыток учесть его. Воздействие генетических исследований на саму логику, на аппарат ее понятий, практически остается равным нулю. Повторяем: было бы ошибочным считать все это случайным.

3. Формальная логика сталкивается с проблемой генезиса (и вообще историзма) тогда, когда ее исходные принципы и понятия уже сложились, предмет исследования сформирован и определенным образом расчленен. Сформирован и расчленен вне и помимо каких-либо генетических соображений. Поэтому естественно, что это расчленение и основанная на нем система понятий не допускают введения исторического момента.

Действительно, фактическим предметом логики, как мы показали в ряде работ[385], были функции элементов знаковой формы мышления. Зависимость их характера, а вместе с тем и строения знаковой формы от характера и строения содержания мысли сознательно не выделялась и не фиксировалась. Поэтому нельзя было выделять и исследовать мыслительные процессы — то, что создает знания и наполняет их «жизнью»[386]. Но при таком ограничении предмета исследования невозможен никакой генетический подход.

Возьмем к примеру несколько знаковых форм знаний, относящихся к одной и той же области науки — к математике: 1) формулу площади треугольника — 2) формулу площади круга — S = πR²; формулу площади плоской фигуры, ограниченной кривой f(x), осью абсцисс и прямыми x = a и x = b:

4) формулу длины плоской кривой между x = a и x = b:

Как исследовать генетические взаимоотношения между этими знаковыми формами или зафиксированными в них знаниями?

С формальной точки зрения существует только одно основание для предположения о существовании генетических отношений — наличие отношения «проще — сложнее». Но, чтобы установить последнее, необходимо, в свою очередь, привести все указанные формы к «однородному» виду, то есть к виду, в котором они предстали бы как составленные из одних и тех же элементов. Однако уже из приведенных примеров ясно, что сделать это, ограничивая исследование исключительно знаковой формой знания, принципиально невозможно, так как все они составлены из простых знаков, имеющих различную «смысловую ценность», то есть принципиально разнокачественных и поэтому непосредственно друг к другу не сводимых. Очевидно, что это различие в «качестве» знаков форм будет еще разительнее, если мы возьмем знаковые формы знания из разных областей науки.

Поэтому неудивительно, что единственным генетическим отношением, о котором могла говорить формальная логика, было отношение составленности суждений из понятий-терминов, а умозаключений — из суждений. Полная несостоятельность такого подхода, если его брать как принцип, очевидна, и она была сразу же зафиксирована в логической литературе.

Таким образом, выделение знаковой формы и ее функций в качестве предмета исследования не допускает в дальнейшем генетического подхода. Это такие стороны мышления, которые сами по себе не дают и не могут дать органического целого. Наоборот, если мы ставим вопрос о развитии мышления, то должны выделять в нем какие-то другие стороны, следовательно, должны формировать иной предмет исследования, нежели тот, который был выделен и сформирован в формальной логике.

Гегель попробовал сформировать такой органический предмет на основе принципа зависимости «формы» знания (то есть строения его знаковой формы) от содержания и обратившись, по существу, к содержанию знаний. Но его попытка потерпела неудачу. И это вполне естественно: подобно тому как приведенные выше знаковые формы различаются между собой качественно, и это их различие не может быть представлено как различие по простоте и сложности, так и содержания знаковых форм различаются в таких характеристиках, которые принципиально не допускают сведения к отношению простого и сложного, а вместе с тем непосредственного установления генетических отношений[387].

4. Единственный путь для того, чтобы генетически сопоставить между собой существующие в настоящее время разнообразные знания, заключается в том, чтобы перейти от знаний как таковых к порождающим их процессам мысли[388] и постараться эти процессы свести к общим составляющим, с тем чтобы выяснить, какие из них, в свою очередь, сложнее, а какие проще. Только таким путем, установив сначала генетические отношения между процессами мысли, порождающими определенные знания, мы сможем затем установить опосредствованные генетические отношения между самими знаниями.

Но понятия формальной логики непригодны для того, чтобы исследовать мыслительную деятельность, они не могут объяснить процессов образования знаний, формальная логика в принципе не допускает подобных тенденций в исследовании, а поэтому для нее полностью закрыт путь генетического исследования мышления.

5. Эти объективные препятствия для генетического подхода, выраставшие из реального способа выделения и расчленения предмета логики, подкреплялись также способом его теоретического осознания.

Достаточно взять для примера понятия «формы» и «содержания» мышления, которые были выработаны И. Кантом и получили в дальнейшем широкое распространение. Считается, что выделение «формы» и «содержания» в различных языково-мыслительных проявлениях производится по принципу: «форма» — это общее, а «содержание» — особенное. Очевидно, что эти определения должны исключать всякую мысль о генетическом подходе в логике.

Действительно, чтобы исследовать развитие какого-либо явления, мы должны зафиксировать два его состояния: выделить, с одной стороны, то общее, что имеется в обоих этих состояниях, и квалифицировать его как «неразвивающееся», «сохраняющееся», а с другой стороны, должны выделить различие и квалифицировать его как «изменение». Определенное отношение между «сохраняющимся» и «изменением» будет характеристикой «развития» рассматриваемого явления (если это отношение таково, что имеет место действительное развитие).

Согласовать этот (единственно возможный) способ фиксации «развития» с приведенным пониманием «формы» и «содержания» можно только одним способом: развивается только «содержание», а «форма» есть то, что не развивается и не может развиваться. И так всегда. Какой бы ряд отличающихся друг от друга явлений мышления мы ни взяли, мы всегда обязаны, если следовать существующим определениям «формы» и «содержания», выделить тождественное, неразвивающееся в этих явлениях в качестве «формы», а изменяющееся, различное отнести к «содержанию». Но формальная логика — в этом сходится подавляющее большинство исследователей — не рассматривает «содержания»; ее предмет, по определениям, — одна лишь «форма». Таким образом, тезис о развитии мышления легко совмещается и примиряется с антигенетической позицией формальной логики. Две точки зрения, по сути дела исключающие друг друга, получают возможность сосуществовать и как бы дополнять друг друга.

6. Не случайно поэтому и то, что все, кто признают определение «форм» мышления как общего, вынуждены говорить, что они во все времена постоянны, однотипны. Это необходимый вывод из принятого исходного понимания «форм» и «содержания» мышления. Он резко не соответствует действительному положению дел, но зато в теории удается свести концы.

В безвыходном положении оказываются лишь те, кто хочет согласовать это понимание «формы» с принципом развития. Они вынуждены использовать тончайшие нюансы в понятиях, вынуждены прибегать к самым хитрым и запутанным оборотам речи, однако их построения рушатся при каждом вопросе, при всякой попытке более или менее трезвого анализа.

«Сравнивая мышление людей одной эпохи, например, капитализма, с мышлением людей другой эпохи, например, эпохи рабовладельческого строя, мы видим, что несмотря на различия в степени развития, в содержании, они по своим структурным формам и законам однотипны. И там, и здесь люди пользуются формами понятия, суждения, умозаключения…», — пишут М. А. Алексеев и В. И. Черкесов. А затем на следующей странице вынуждены добавить: «Подчеркивая устойчивость форм и законов мышления, не следует вместе с тем забывать, что мышление с момента своего возникновения непрерывно развивается, совершенствуется под влиянием развития производства и вообще всей общественной жизни людей, включая развитие культуры и науки. Изменяется содержание мышления, пополняется его понятийный состав, шлифуется логический строй мышления. Только метафизики могут смотреть на формы и законы мышления как на нечто неизменное, раз навсегда данное» [Алексеев, Черкесов, 1953, с. 6, 7].

Так и остается непонятным: развиваются формы мышления с развитием производства и общественной жизни или только «шлифуются», оставаясь теми же самыми, однотипными для всех эпох.

Е. К. Войшвилло ставит два подобных же утверждения подряд в одном абзаце: «Формы и законы мышления являются общими для всех людей и народов. Как мышление в целом, так и его формы развивались вместе с развитием языка и получали выражение в соответствующих языковых формах» [Войшвилло, 1955, с. 12]. Как примирить положение о развитии форм мышления с положением о том, что формы и законы мышления являются общими для всех народов, — об этом Е. К. Войшвилло не говорит.

7. Не меньшую ошибку совершают и те, кто пытается присоединить идею развития к структурам формальной логики по схемам, данным Гегелем. В свое время эти схемы были огромным шагом вперед в развитии идей генетического подхода и историзма. Но теперь мы уже можем видеть, что сконструированные Гегелем процедуры не имели ничего общего с исследованием реальных процессов развития мышления.

Начало всему этому кругу идей было положено И. Кантом. Исходя из зафиксированных в традиционной логике структур, опираясь на понимание их как априорных «форм» или способностей рассудка и разума, он поставил задачу найти методическую процедуру систематизации логических структур и доказательства необходимости каждой. Систематизируемые структуры, как подчеркивает сам Кант, «лишь в некоторых несущественных частностях отклоняются от принятой в логике техники», но вместе с тем они были интерпретированы как «понятия о предмете вообще, благодаря которым наглядное представление рассматривается как определенное в отношении логических функций в суждениях». Взятые с этой стороны, они были определены как категории, а процедура их систематизации получила название «трансцендентальной дедукции категорий». Таким образом, уже здесь выступила та двойственность в понимании логических функций — чистые формы и вместе с тем понятия, обладающие содержанием, — которая играет определяющую роль в логике Гегеля. Но, кроме того, Кант положил начало и другой двойственности, которая особенно важна для нас в этом контексте. Процедура трансцендентальной дедукции выступила у него в двух планах: 1) как методическое средство отыскания и систематизации всех чистых понятий рассудка в логическом исследовании, следовательно, как принцип формального построения теории [Кант, 1907, с. 67, 68], 2) как описание реального (с точки зрения Канта) процесса происхождения логических функций и категорий в разуме [там же, с. 68, 76].

Если судить строго, то эти идеи не были еще генетическими в точном смысле слова. Более того, если рассматривать все с современной точки зрения, они вообще исключали действительный генетический подход к мышлению, так как искали механизмы его происхождения и развития не в процессах исторического развития человеческого общества, а в процессах, происходящих в голове отдельного индивида.

Но как бы там ни было, родилась принципиально новая точка зрения — идея такого формального выведения теоретической системы, которое соотносилось с реальным процессом происхождения, или становления, определенного предмета, и в этой идее вся последующая философия увидела то, чем оно могло стать, — генетический подход к мышлению, и, увидев, стала развивать таким образом[389]. Но это развитие долгое время шло слишком в духе идей Канта, и это не давало возможности разделить два существенно различных аспекта: 1) формальную схему построения теории и 2) механизмы реального развития как содержание и предмет исследования.

Так как Кант исходил из логических структур, вычлененных помимо какого-либо генетического подхода и замысла, принцип их систематизации, естественно, мог быть только чем-то совершенно внешним и чуждым для самих структур. Но вместе с тем и вынесение схем дедукции на реальный процесс развития способностей — при всех обстоятельствах — могло быть только совершенно произвольной, ничем не оправданной спекуляцией. Кант, таким образом, не исследовал действительных процессов развития знания, не искал закономерности развития в самом рассматриваемом объекте — мышлении — и его проявлениях, а лишь вводил формальные и весьма произвольные переходы, чтобы связать в единой системе уже вычлененные ряды понятий и их содержаний.

Указанные моменты кантовского понимания дают нам ключ и к пониманию концепции Гегеля. Последний освободился от психологизма и рассматривал развитие категорий как процесс, независимый от развития индивидуального разума. Это было очень важным моментом в становлении научного подхода, но все остальные ошибки кантовской концепции сохранились. Так же как и Кант, Гегель исходил из структур, уже выделенных формальной логикой, и лишь давал им новое истолкование. Кантовское соединение чистых «форм» с «предметным содержанием» было сохранено и стало основным принципом всей системы. Так же как и Кант, Гегель не занимался реальной историей развития мышления и не пытался понять его механизмы и закономерности; он вырабатывал принципы формального построения теории логики и философии вообще. В этом направлении, опираясь на идеи И. Г. Фихте, Гегель сумел многое сделать: он значительно изменил и усовершенствовал сами схемы выведения, ввел основные понятия структурно-функционального анализа — противоречие, переход количества в качество и другие, но от этого его исследование не стало историческим в точном смысле слова. И не случайно моделями основных механизмов развития для него служили не исторические, а биологические процессы — деление клетки и превращение зародыша во взрослую особь [Гегель, 1959, с. 2]. Само по себе это было очень важным, так как позволило и на историю взглянуть не просто как на процесс хронологической смены событий, а как на жесткую структуру и проявление системы. Но подобное описание исторических процессов предполагает специальное вычленение соответствующих структур и механизмов, до чего дело не доходило, а пока формальные схемы либо просто накладывались на тот или иной эмпирически данный объект либо выносились в действительность и истолковывались как предметы особого типа. У Гегеля таким предметом был объективный дух, абсолютная идея и т. п. Именно они развивались по тем формальным схемам, которые Гегель спекулятивно устанавливал для системы своей теории. Введение этих фиктивных предметов является непременным условием отождествления формальных схем построения теории предмета с механизмами его реального развития. А если мы отказываемся от этого отождествления, то должны различать то и другое и специально обсуждать вопрос об их возможных взаимоотношениях.

Гегелевские схемы развития являются, таким образом, не генетическими или историческими в точном смысле слова, а псевдогенетическими. Они не описывают действительных механизмов развития, а дают особую формальную схему выведения элементов теории, в лучшем случае изображающую процесс развития как телеологическое движение[390]. Эти схемы могут использоваться в контексте восхождения от абстрактного к конкретному, формально воспроизводящего процессы развития объекта[391], но в таком случае они предполагают особое, специально для них произведенное выделение и расчленение предмета исследования. Если такого расчленения, определяемого последующей задачей генетического выведения, не будет, то все исследование даст лишь ложные результаты.

8. И это является нашим основным тезисом: выделение и расчленение предмета, произведенное формальной логикой, не допускает генетического исследования мышления. Если мы хотим представить мышление в генетической системе, то есть в системе, воспроизводящей формально также и его развитие, то мы должны произвести новое выделение предмета, с самого начала исходя из этой специальной задачи[392]. Другой ход рассуждения показывает, что понять мышление или какие-нибудь другие органические системы, не воспроизводя их развитие, невозможно[393].

9. Тезис формальной логики о том, что мышление развивается только по содержанию, а по «форме» остается неизменным, получил своеобразное отражение в других науках, в частности, в этнографии и затем в языкознании. Л. Леви-Брюль «открыл» дологическое мышление, то есть мышление, подчиняющееся иным законам и использующее иные формы, нежели современные. Н. Я. Марр, развивая эту идею на материале исследования языков, ввел целый ряд конкретных понятий для характеристики особенностей этого мышления. В Америке, по сути, эту же мысль проводил Б. Л. Уорф. Можно сколько угодно спорить по поводу теоретических концепций Леви-Брюля, Марра и Уорфа, отвергая те или иные их положения или даже всю концепцию в целом, но невозможно отрицать того, что способы мышления, подобные указанным ими, действительно существуют.

И мало того. Различия в способах мышления (мы убираем уже традиционный термин «формы») обнаруживаются не только при сопоставлении так называемых «первобытных» народов с современными, «цивилизованными», но и внутри мышления современных людей.

Долго искать примеры не приходится. Когда Гюйгенс, скажем, решил задачу о соударении шаров, не решенную Галилеем, то ему это удалось сделать только потому, что он выработал и применил особый прием мышления, которого не было у Галилея. Решая эту задачу, Гюйгенс не только по содержанию, но и по «способу», по «технике» (или, если хотите, по «форме») мыслил иначе, нежели Галилей. Когда К. Маркс в «Капитале» решает знаменитую антиномию: 1) товары продаются по их стоимости, 2) товары не продаются по их стоимости, которую не могли решить А. Смит и Д. Рикардо, то это происходит отнюдь не потому, что К. Маркс догадался, какое решение здесь нужно дать, а Смит и Рикардо не могли догадаться; К. Маркс решил эту проблему потому, что он выработал и применил в исследовании буржуазных производственных отношений новый способ исследования, соответственно, иной, новый способ мышления. Именно поэтому В. И. Ленин писал, что если Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), то он оставил логику «Капитала» [Ленин, 1969б, с. 301].

И когда мы говорим о метафизическом и диалектическом способах мышления, то мы имеем в виду не только и не столько содержание получающихся в результате знаний, сколько структуру, строение самих приемов, те процессы, с помощью которых эти знания образуются. И в этом отношении диалектическое мышление существенно отличается от не- или додиалектического.

Но если есть «диалектическое» и «додиалектическое» мышление, то вполне вероятно также и то, что есть «логическое» мышление, то есть мышление, подчиняющееся закону противоречия, и «дологическое», то есть мышление, подчиняющееся не этому закону, а другому, к примеру «закону партиципации». Во всяком случае, даже если нет такого «дологического» мышления, то все равно, исходя из сказанного выше, мы должны поставить вопрос во всей его широте и общности.

По-видимому, дело не сводится к двум или трем различиям в «способах», разделяющим историю мышления на два или три крупных этапа, внутри которых все остается неизменным и постоянным. По-видимому, существует масса таких различий более крупного и менее крупного порядка, разделяющих историю мышления на массу как бы «вложенных» друг в друга «этапов» и «стадий». Или, если говорить еще точнее, то, очевидно, в истории существовало и существует непрерывное развитие приемов и способов мышления, «техники» мыслительной деятельности, и это развитие составляет сердцевину и стержень того, что выступает для нас с внешней стороны как выработка и накопление новых по содержанию и знаковой форме знаний.

Но если это так, то формально-логическая установка на выявление в знаковых формах общей структуры, не зависимой от содержания, может привести и приводит только к тому, что мы закрываем себе путь и всякую возможность для исследования реальности мышления.

Здесь можно провести аналогию со знаменитыми методологическими рассуждениями К. Маркса из введения к «Критике политической экономии»[394]. Подобно тому, как в политэкономии установка на исследование «производства вообще», «труда вообще» и т. п. после выделения соответствующих абстракций приводила лишь к «пустым», «тощим» определениям[395], так и в логике установка на исследование «форм мышления вообще» может привести и приводит к «пустым» и «тощим» абстракциям «понятия вообще», «суждения вообще», «умозаключения вообще», на которых все и заканчивается.

На это могут возразить, что логика все-таки развивается и особенно в последнее время достигла значительных успехов. Но в том-то и дело — и история логики отчетливо показывает это, — что все успехи достигаются как раз постольку и в такой мере, поскольку и в какой мере отказываются от теоретической установки исследовать мышление вообще и подменяют ее (сознательно или несознательно) установкой на исследование определенных частных видов мышления.

Аристотель сумел заложить основания логики и построить первую логическую теорию только благодаря тому, что из всей массы разнообразных форм мышления он выделил одну определенную группу предложений «о присущности» и сделал ее исключительным предметом своего анализа. Точно так же логика отношений достигла успехов в XIX и XX столетии только благодаря тому, что сумела отстоять тезис о специфике изучаемых ею структур и несводимости их к (всеобщим!) схемам силлогистики. Наконец, логика связей смогла сделать свои первые шаги только благодаря тому, что существовала установка не на выделение в суждениях о связях того общего, что есть у них с суждениями об отношениях, — полипредметности, а на выделение специфического, того, что отличает их от суждений об отношениях[396].

Но сколько еще таких областей мышления остаются в настоящий момент скрытыми от нас, и сколько их будет еще только создано. Путь к их выделению и формализации лежит через сознательное формулирование принципа историзма и создание генетической картины мышления, его генетической теории.

10. Нередко говорят, что историзм в исследовании мышления невозможен, так как нам неизвестна эмпирическая история его развития. Но такое заявление — плод недоразумения.

Требование историзма в изучении мышления отнюдь не равно требованию обязательно исследовать его эмпирическую историю или воспроизвести условия, обстоятельства и детали исторического превращения одних логических средств в другие. Историзм в полной мере может и должен проявиться при исследовании «наряду данного» материала и воспроизведении системы «ставшего» мышления. Требование историзма есть лишь особое выражение, с одной стороны, факта связи между логическими средствами мышления и типом выявляемого посредством их объективного содержания, а с другой — зависимости одних логических средств от других.

Методологически это требование означает, в частности, что нельзя исследовать «мышление вообще». Оно означает, что, приступая к исследованию непосредственно данного эмпирического материала мышления (как исторически следующего друг за другом, так и сосуществующего наряду), мы должны разбить его на ряд сфер. Мыслительные структуры, попадающие в разные сферы, будут различаться между собой типом выявляемого содержания и характером логического аппарата; кроме того, они должны находиться между собой в определенных функциональных и генетических связях. Сравнивать между собой явления, относящиеся к различным сферам, с тем чтобы найти в них и выделить общее, при таком подходе уже бессмысленно. Задача, наоборот, состоит в том, чтобы выделить те существенные различия, которые образуют специфику каждой сферы, и связи между ними, характеризующие законы развития и функционирования мышления.

Требование историзма в исследовании мышления, в соответствии с соображениями, изложенными выше, означает также, что нужно исследовать мыслительную деятельность и, в особенности, процессы образования мысленных знаний. Ядро всего исследования, проведенного на основе этих принципов, будет составлять «псевдогенетическое» выведение все более усложняющихся мыслительных структур[397]. Это будет, следовательно, вид формальной дедукции, но схемы ее должны будут определяться из исследования реальных исторических процессов развития мышления (вопрос об отношении схем выведения к реальным процессам развития требует, конечно, еще специального обсуждения). Результатом такого генетического исследования будет теория функционирования современного, «ставшего», то есть уже сформировавшегося, развитого мышления. Но она будет построена на совершенно иных понятиях, нежели понятия формальной логики[398].

Дилемма, стоящая сегодня перед логиком, такова: либо признать развитие мышления и отказаться от всей системы традиционных понятий, либо сохранить эти понятия, но тогда делать вид, что мышление не развивается.

Подавляющее большинство логиков до сих пор выбирали второй тезис. Мы хотим выбрать первый.