[88]

1. Логика есть наука о процессах познания объективного мира, или, что то же самое, — наука о познающем мышлении.

Этому определению логики может быть противопоставлено традиционное формально-логическое определение: логика есть наука о формах мышления. Это последнее определение исходит из точно также ставшего уже традиционным расчленения мышления на форму и содержание, причем логика определяется как наука об одной стороне мышления — о его формах. Однако, как мы постараемся показать в дальнейшем, это ставшее традиционным расчленение мышления и существующие определения формы и содержания мысли, как многие другие понятия формальной логики, не могут объяснить современного научного мышления, не отвечают на вопросы, встающие в практике современного конкретно-научного и философского исследования и должны быть заменены новым расчленением, новыми понятиями. Отказываясь от традиционного расчленения мышления на форму и содержание, от существующих определений формы и содержания, мы, естественно, отказываемся и от определения логики, основывающемся на этом расчленении.

Может возникнуть вопрос об уточнении, конкретизации данного определения, о внутреннем расчленении науки логики, но все это является делом дальнейшего исследования. Те споры, которые постоянно возникают: об отношении формальной логики к диалектической, отношении логики к теории познания, к диалектике как учению о методе и т. п., мы совершенно сознательно оставляем в стороне, так как, на наш взгляд, в той форме, в которой они ведутся, совершенно бесцельны и не могут привести ни к какому решению.

Вопрос может стоять о структурном расчленении единой науки логики в связи с разработкой ее отдельных, относительно самостоятельных частей, имеющих различные предметы исследования, о выяснении взаимоотношений между этими частями науки и их предметами. Но это дело будущего, оно предполагает такую разработку отдельных частей логики, о которой мы сейчас можем еще только мечтать. А споры, которые ведутся сейчас, это споры не о структурном расчленении единой науки логики, а о механическом соединении, сочетании наук, сложившихся и развивавшихся в разное время, на основе различных методов исследования, наук, предметы которых хаотически переплетены и спутаны.

По нашему твердому убеждению, известный ленинский тезис о тождестве логики, диалектики и теории познания надо понимать не в том смысле, что существующие в настоящее время формальную логику, диалектику и теорию познания надо соединить вместе, а в том смысле, что предмет этих наук, сложившихся в разное время, в общем и целом один и тот же, и что вместо них на основе диалектико-материалистического метода должна быть разработана новая наука, с новым уточненным на основе этой разработки предметом, с новой системой понятий.

Как и всякая другая наука, логика имеет определенные практические задачи. Она должна исследовать познающее мышление, найти и сформулировать его законы с тем, чтобы, в конце концов, дать определенные правила, определенные нормативы научного исследования. Логика должна сказать исследователям различных наук, что они должны делать, чтобы познать предметы их исследования.

2. Современное мышление представляет собой исключительно сложную, внутренне расчлененную и дифференцированную систему, состоящую из массы относительно самостоятельных и весьма отличающихся друг от друга частей. Исследовать эту систему с ее разнообразными элементами, функциями и связями на основе аппарата понятий формальной логики, сложившегося в основном еще в период «раннего детства» науки, невозможно. Не решает этой задачи и «математическая логика». В этой связи встает задача выработать новую систему исходных понятий для логических исследований современного научного мышления. В этом плане мы и говорим о «современном» логическом исследовании.

Обратимся к примерам. В качестве первого возьмем политэкономию Смита, Рикардо, с одной стороны, Маркса, с другой. «Капитал» Маркса точно так же, как и сочинения Смита и Рикардо, состоит из суждений, умозаключений и систем умозаключений. И в этом отношении мы не найдем различий между указанными работами. И в то же время Марксу удается решить проблемы, перед которыми Смит и Рикардо были бессильны. Буржуазная политэкономия до Маркса не могла решить антиномий: товары продаются по их стоимости, товары не продаются по их стоимости; прибавочная стоимость возникает в обращении, прибавочная стоимость не может возникнуть в обращении и т. п. Маркс разрешил их. Объяснить это можно только одним способом: у Маркса были иные приемы исследования, чем у Смита и Рикардо; Маркс мыслил иначе, чем Рикардо и Смит.

Может ли это различие быть отражено в традиционных понятиях формальной логики, в понятиях суждения и умозаключения? Нет. Следовательно, здесь нужны другие понятия. Внимание логика должно быть сосредоточено на других сторонах мышления[89].

Другой пример возьмем из области механики. Перед нами рассуждение Г. Галилея, в котором он пытается проанализировать процессы удара.

^Рис. 1

«Представим себе тяжелое тело…, покоящееся на поддерживающей его плоскости; положим далее, что к этому телу привязана веревка, которая перекинута затем через блок, укрепленный наверху на порядочном расстоянии от указанного тела» [Галилей, 1934, с. 583].

«<…> Мы можем производить опыты с другими телами различного веса <…> и изучать силу различных ударов, привязывая любое из таких тел к другому концу веревки, заставляя его падать с известной высоты и замечая, что происходит при этом с другим тяжелым телом под действием падающего груза, каковое действие является как бы ударом, стремящимся поднять тяжелое тело» [Галилей, 1934, с. 584]. Затем Г. Галилей рассматривает случай, когда [вес падающего тела равен весу тела, покоящегося на плоскости]. Сопоставляя этот процесс с рядом других, он приходит к выводу, что: «…падающее тело воздействует на другое тело, равное ему по весу и находящееся в покое, не только приобретенной им скоростью, но также и своим весом, который сам по себе достаточен для того, чтобы преодолеть сопротивление его подъему; таким образом приобретенная скорость не встречает противодействия со стороны веса поднимаемого тела. Импульс, приобретенный падающим телом, не встречает при дальнейшем движении вниз причины, уничтожающей или уменьшающей его; такой причины нет налицо и в данном случае при движении тела вверх, когда вес его обращен в нуль благодаря противовесу в виде опускающегося тела» [там же, с. 589]. «Так как мы можем определить скорость, которую приобретает одно тело, падая с определенной высоты в то время, как другое тело находится в покое, то мы можем также найти, какова и сколь велика будет скорость, с которой будут двигаться оба тела после предшествовавшего падения одного из них… На основании ранее доказанного мы уже знаем, что тело, вышедшее из состояния покоя и падающее свободно, последовательно приобретает все большую и большую степень скорости; в нашем случае свободное падающее тело будет иметь максимальную скорость в тот момент, когда оно начнет поднимать своего спутника; далее ясно, что эта степень скорости не будет увеличиваться, так как устранена самая причина такого увеличения — собственный вес падающего тела, который больше уже не действует, ибо склонность его опускаться уничтожается сопротивлением другого тела его подъему. Вследствие этого сохранится максимальная степень скорости, и движение из ускоренного превратится в равномерное <…>» [там же, с. 590–591].

Так решает этот вопрос Г. Галилей. В действительности же скорость движения обоих тел будет равна половине максимальной степени скорости, достигнутой свободно падающим телом.

Очевидно, в своих рассуждениях Галилей допустил какую-то ошибку, и именно в рассуждениях. Ведь начинает он с описания непосредственно воспринимаемого и описывает правильно. Таким образом, исходный эмпирический материал зафиксирован правильно, а результат рассуждений ошибочный. Значит, ошибку надо искать где-то в ходе самих рассуждений, и формальная логика не может не признать эту задачу «своей». Но как найти эту ошибку? Единственное, что может предложить для этого формальная логика, — закон достаточного основания. Но, чтобы применить этот закон, надо, прежде всего, разложить все рассуждение на умозаключения и суждения, а это оказывается исключительно кропотливой и трудоемкой работой. Более того, проделав этот труд, мы убеждаемся, что он был, кроме всего прочего, бессмысленным, так как обнаружить ошибку таким способом не удается. Расчленение при анализе было проделано Галилеем абсолютно правильно; оно просто не может решить поставленной задачи. Единственный вывод, к которому можно прийти в конце концов, что у Галилея были неправильные понятия, неправильное расчленение, а у Гюйгенса, решившего эту задачу, правильные. Чем были неправильны рассуждения Галилея, в чем состояла их неправильность, — на этот вопрос формальная логика уже не сможет ответить.

Представители формальной логики скажут, что тут дело не в форме, а в содержании, что Галилей вкладывал в свои понятия неправильное содержание, и что вообще анализ подобных «содержательных» ошибок — это не дело формальной логики. Но, собственно, об этом и идет речь, это и нужно уяснить. С понятиями формальной логики здесь ничего не сделаешь. А насчет того, в чем здесь состоит ошибка — в содержании или в форме, мы будем говорить еще особо.

Защищаемое нами положение о недостаточности традиционных понятий формальной логики вряд ли может вызвать возражения; тех же, кто возражает, вряд ли убедят примеры, сколько бы их ни было; мы приводим остальные примеры не столько для подтверждения выдвинутого положения, сколько для того, чтобы в общих чертах и примерно наметить направления и пути выработки новых понятий.

Представим себе, что учитель химии приносит на урок какое-то жидкое вещество и просит учеников сказать все, что они о нем знают. Ученик, вызванный к доске, берет лакмус и опускает его в принесенную учителем жидкость. Лакмус окрашивается в красный цвет, и ученик делает умозаключение:

«Это вещество окрашивает лакмус в красный цвет.

Все вещества, окрашивающие лакмус в красный цвет, суть кислоты.

Все кислоты содержат водород.

Это вещество содержит водород».

«Ну, что же, — скажет представитель формальной логики, — обычный полисиллогизм; представляется в виде двух силлогизмов первого модуса (Barbara)». И мы не будем с ним спорить. Да, это действительно так.

Представим себе далее, что ученику задана задача по физике: автомашина весом P движется вверх, на подъем, определяемый отношением l/h; требуется узнать, какую мощность N должен развить мотор автомашины, чтобы она могла двигаться вверх со скоростью v (рис. 2).

^Рис. 2

Ученику известно, что мощность машины N = Fv, где F — движущая сила

Чтобы найти составляющие, например , ученик изображает вектором величину P и , после этого устанавливает подобие треугольников АВС и аbс и находит, что

Откуда

Если мы представим все эти мыслительные процессы в форме рассуждений, то получим примерно следующее:

— мощность машины равна произведению движущей силы на скорость движения;

— движущая сила равна сумме сил — скатывающей, трения и подъема.

Скатывающая сила может быть изображена вектором, направленным параллельно линии движения автомашины в противоположную сторону, и как вектор является составляющей вектора , направленного к земле.

Вектора и  образуют стороны треугольника авс.

Треугольники АВС и авс — прямоугольные и имеют взаимно перпендикулярные стороны.

Все прямоугольные треугольники со взаимно перпендикулярными сторонами подобны.

Треугольники АВС и авс подобны.

В подобных треугольниках отношения соответственных сторон равны.

Отношение к  равно отношению h к l и т. д.

Проделав некоторое насилие над суждениями об отношениях, фигурирующими в этих рассуждениях, формальный логик представит их в атрибутивной форме и скажет: «Ну и здесь то же самое: это рассуждение представляет собой последовательность ряда простых силлогизмов, а вы говорите, что система понятий формальной логики ограничена». Тем лучше, очень хорошо, что и здесь вы обнаружили силлогизмы, скажем мы и перейдем к следующему примеру.

Перед исследователем эмпирически выявленная связь между объемом и давлением газа. Ее нужно объяснить. Для этого исследователь вводит понятие о внутреннем строении газа, понятие о мельчайших частичках, из которых газ состоит. Давление газа представляется как результирующая «ударов» молекул, попадающих в единичную площадь стенки за единицу времени, а каждый «удар» представляется как удвоение произведения массы молекулы на ее скорость:

Если мы представим этот кусочек мыслительного процесса в форме рассуждений, то получим примерно следующее:

— давление газа на стенку сосуда равно сумме «импульсов», отдаваемых всеми молекулами, ударяющими в единицу площади стенки за единицу времени;

— импульс, отдаваемый единичной молекулой, равен удвоенному произведению массы молекулы на ее скорость;

— следовательно, давление газа на стенку равно сумме удвоенных произведений массы на скорость всех молекул, ударяющихся в единицу площади стенки за единицу времени.

Наконец, последний пример. В своей последней работе «Продуктивное мышление» известный немецкий психолог М. Вертгеймер приводит такой пример[90]. Он присутствовал на уроке, когда учитель объяснял, как вычисляется площадь параллелограмма:

^Рис. 3

Учитель показал, что площадь параллелограмма равна площади прямоугольника АВСD, ввел понятия основания и высоты и дал формулу:

S = ah

Ученики проработали материал, умели вывести эту формулу и решить по ней задачу. М. Вертгеймер предложил классу несколько видоизмененную задачу. Этот же самый параллелограмм был нарисован так:

^Рис. 4

И все ученики класса, — пишет Вертгеймер, — встали в тупик. Лишь после ряда наводящих вопросов некоторые из них сообразили, что задача решается так же, как и раньше.

Если мы будем представлять эти случаи в форме рассуждений, то как для первого, так и для второго случая получим одно и то же:

— площадь всякого параллелограмма равна произведению его основания на высоту;

— это — основание данного параллелограмма;

— это — высота данного параллелограмма;

— площадь этого параллелограмма равна их произведению.

И в то же время совершенно ясно, и растерянность учеников наглядно подтверждает это, что процессы мышления в этих двух случаях чем-то отличались друг от друга.

Теперь сравним между собой все приведенные примеры. С точки зрения формы, как ее понимает формальная логика, здесь различий нет. И в то же время легко заметить, что приведенные мыслительные процессы во многом отличны друг от друга.

Возьмем хотя бы те два силлогизма, из которых складывается первое из приведенных рассуждений. Что является основанием для первой посылки первого силлогизма? Наблюдаемый на опыте эмпирический факт. Вторая посылка выражает общее знание, заложенное в голове учащегося до начала опыта. Вывод представляет собой «включение» данного вещества в определенный класс, или «подведение» его под понятие кислоты. Это знание составляет одну посылку второго силлогизма. Вторая посылка — общее знание, а вывод — приписывание данному веществу определенных свойств, не обнаруженных в ходе опыта. Как видим, смысловая направленность этих рассуждений разная.

Мы еще более почувствуем эту разницу, если сравним первый пример со вторым. Ученик имеет описание какого-то реального процесса, ему заданы определенные величины, характерные для данной задачи, и определенные общие связи между механическими параметрами рассматриваемого процесса. Но чтобы решить задачу, этих связей недостаточно. Ученик изображает данные ему величины векторами, воспроизводит их пространственные взаимоотношения, находит их связь с другими пространственными величинами (l и h) и уже на основе этих связей определяет искомую величину.

Еще более отличается третий пример. Здесь исследователь гипотетически вводит какие-то образования (молекулы), из которых состоит рассматриваемое вещество (газ), конструирует эти частички, гипотетически приписывает им определенные свойства и точно так же гипотетически устанавливает связь между этими свойствами частичек и выделяемыми на практике свойствами больших масс газа. В чем основание всех этих мыслительных действий? По-видимому, его нужно искать вне самих этих рассуждений, в чем-то другом, и это другое в данном случае, во-первых, представляет наибольший интерес для логика как основание рассуждения, во-вторых, именно оно образует сердцевину и сущность мышления.

Теперь мы можем сделать общий вывод. Смысловое значение и смысловая направленность приведенных процессов мышления различна. Однако когда мы начинаем рассматривать их в свете традиционных понятий формальной логики, это различие исчезает. Между тем наша задача — исследовать и отобразить в мысли закономерности процесса мышления, все те особенности и различия, которые нам необходимы для понимания реальных процессов познания, для управления ими. Естественно, что в этих условиях встает задача: выработать новую систему исходных понятий логики.

Задача моего доклада — наметить некоторые общие идеи, в плане которых, на мой взгляд, можно было бы выработать эти исходные понятия.

3. Исходным понятием для любого логического исследования будет, прежде всего, понятие самого мышления. И здесь нужно понять, что само мышление как реальность составляет лишь одну сторону психической деятельности, лишь одну из психических функций и может быть отделена от других лишь в абстракции. Другими словами, как реальность, изолированная от других психических функций, мышление не существует.

Говоря о мышлении, мы имеем в виду определенную сторону психической деятельности человека. От чего мы отвлекаемся, выделяя мышление как таковое как предмет логики, какие связи при этом разрываем и как, — все эти вопросы, очевидно, должна исследовать психология. Она должна выяснить вопрос о взаимоотношении мышления с чувственностью, с волей, эмоциями и т. д.

Логика же должна твердо помнить, что ее предмет как определенное, ограниченное целое есть уже результат определенной абстракции. Выделяя из психики мышление, мы не просто выделяем какую-то часть психических процессов, а рассматриваем эту часть в определенной связи, именно как познание, как отражение. Мышление можно было бы рассмотреть и в другой связи, например, в связи с чувствами, но мы берем и рассматриваем его в одной, строго определенной связи — как отражение, и этот момент подчеркивается, когда мы говорим о познающем мышлении. Итак, предмет исследования логики — мышление как отражение.

4. В то же время, выделяя в абстракции познающее мышление как отдельную психическую функцию и ставя своей задачей ее исследовать, мы должны начать с чего-то непосредственно данного, непосредственно воспринимаемого. И когда мы ставим вопрос, в чем же выражается мышление, какое или какие непосредственно воспринимаемые явления должны анализироваться при исследовании мышления, оказывается, что таким явлением служит прежде всего язык.

Это не значит, что исследование мышления должно начинаться обязательно с исследования языка и им ограничиваться. Отнюдь нет. Но язык есть одна из тех форм, в которой мышление выражается, — с этим согласятся все, и исследование мышления можно начать с исследования языка, поскольку это является непосредственно данным. Во всяком случае, мышление как таковое, само по себе, как реальность непосредственно нам не дано. Чтобы его обнаружить и выделить как особый предмет исследования, надо проделать определенный мыслительный процесс: надо перейти от того, что нам дано непосредственно, но не является мышлением, к мышлению, которое непосредственно нам не дано. Я специально так подчеркиваю этот момент, так как от его понимания зависит понимание и всего остального.

5. Анализ вообще всех существующих форм выражения мышления приводит к выводу: все они носят знаковый характер. Это понятие — знака — включает в себя два момента: во-первых, оно означает, что то явление, в котором выражается мысль, само по себе, как таковое, как природное явление не имеет ничего общего с тем, что в этой мысли отражается (Маркс)[91], с теми объектами, отражением которых служит эта мысль; во-вторых, в понятие знака включается, что он может существовать и существует независимо от человека, сам становится реальным объектом, которым можно оперировать, который можно исследовать со стороны его материальных возможностей[92] и т. д. и т. п.

Переходим к другой стороне этого же вопроса. Вот перед нами две группы знаков:

1) кислота;

2) გიჟი.

Вторая группа как знаковая группа ничем не отличается от первой. И тем не менее, первую мы все понимаем, а вторую нет. Это можно объяснить только одним способом: ни в одной из этих знаковых групп, рассматриваемых как таковые, нет мышления. Мы понимаем первую знаковую группу только потому, что за ней есть еще что-то, что, собственно, и делает ее формой выражения мысли. А вторая группа (для нас во всяком случае) этого чего-то не имеет. Отсюда следует первый вывод. Сами по себе, рассматриваемые изолированно, знаки мышления не есть отражение действительности. Сама по себе знаковая система языка не есть мышление. И если здесь написано: «кислота содержит водород», то это прежде всего, само по себе, не мысль, не понятие и не суждение, а группа знаков. Чтобы эта группа знаков стала выражением мысли, отражением, за ней надо вскрыть еще нечто, что, собственно, и делает ее формой выражения мысли.

Всякий знак или их группа становятся выражением мысли только тогда и в том случае, когда она получает или имеет смысл, когда знаки имеют значение. Знаки первой из приведенных мною выше групп имеют смысл, и потому они нечто отражают. Знаки второй группы не имеют за собой смысла и поэтому ничего не отражают.

Встает вопрос: что такое смысл? Ведь именно в нем заключена, по-видимому, сущность мышления. Более того, именно этот смысл традиция отождествила с мышлением. Смысл и мышление — одно и то же, а язык, знаковая система, согласно традиционному пониманию, есть лишь внешняя форма выражения мыслей. Значит, исследование мышления и будет исследованием этого смысла с традиционной точки зрения.

Итак, что такое этот смысл и как его исследовать?

Вся предшествующая философия, психология, а частично и языкознание искали этот смысл, это значение в каких-то субстанциональных образованиях, то есть в образованиях, лежащих наряду со знаками и равноправных с ними в смысле вещественного существования. И в этом, на наш взгляд, состояла кардинальная ошибка этих наук.

Анализируя мышление, эти науки прежде всего расчленяли все мышление на собственно мышление и язык, форму его выражения, слово — на знак и значение, причем, обе выделенные в исследуемом объекте части: мысль и язык, значение и знак — рассматривались как однородные, самостоятельно существующие и равноправные в смысле субстанциальности образования; с этой точки зрения знак есть реальный природный процесс и значение есть другой, но такой же реальный, природный, субстанциональный процесс, существующий обособленно и наряду со знаком.

Такой подход к анализу мышления вообще и всякого слова в частности, казалось бы, подтверждается тем, что любое слово, взятое само по себе, как природное явление, то есть как движение, звук или письменный знак, не имеет ничего общего с природой обозначаемого им объекта. Знак вообще и слово в частности получает смысл и значение лишь тогда, когда оно связано с соответствующими восприятиями и представлениями. Значение знаков языковой системы, таким образом, заключено в процессах чувственности, а последние являются такими же субстанциальными, вещественными элементами, как знаки, и лежат, действительно, «наряду» с последними. Однако это рассуждение справедливо лишь для некоторых видов знаков. Его ограниченность становится ясной уже после самого поверхностного взгляда на современное научное мышление. Ведь очень много знаков — большинство современных научных терминов, схем, формул и т. п. — не связаны непосредственно с ощущениями, восприятиями, представлениями и не имеют никаких непосредственно им соответствующих чувственных эквивалентов. Значение таких знаков не может заключаться в чувственных субстанциальных процессах, но в то же время лежит в рамках сознания (с точки зрения традиционного анализа, есть сама мысль) и должно быть там обнаружено. Так как никаких других субстанциальных элементов, могущих служить значениями для знаков языка, в сознании найти не удается, приходится предположить, что значение слов лежит в чем-то другом, что не может рассматриваться как субстанциальное образование.

Мы приходим к выводу, что значение, смысл знаков заключен в отношении их к объектам действительного мира и представляет собой, следовательно, связь особого рода. Сама по себе знаковая система мышления не имеет ничего общего с объектами, отражением или изображением которых она служит. Знаки языка, формулы и конструкции являются отражением лишь постольку, поскольку они «отнесены» к определенным объектам: вне этого отнесения они не являются отражением. Таким образом, специфику и сущность мышления, на наш взгляд, образует особая связь знаковой системы с объектами. Мы будем изображать ее формулой:

О — З. С.

^{(объект — знаковая система)}

или связью:

О — Ч — З. С.

^{(объект — чувственность — знаковая система)}

И то, что смысл и значение отдельный знак или знаковая система получают благодаря «отнесенности» к чему-то другому, благодаря определенной связи подтверждается примером, который мы уже разбирали:

1) кислота;

2) გიჟი.

Для людей, знающих грузинский язык, эта группа знаков с самого начала имела смысл и значение, а для всех остальных она получит смысл и значение, когда я скажу, что это слово обозначает «сумасшедший», то есть когда я свяжу эту группу символов с группой знаков «сумасшедший», а вы благодаря тому, что слово «сумасшедший» уже связано у вас с чем-то другим, с какими-то объектами, сможете и эту группу соотнести с определенными объектами действительного мира.

Всякий вид отражения предполагает отнесенность образований, составляющих форму этого вида отражения, к объектам. Мышление представляет собой отнесение особого рода, особый вид связи, сначала строящийся на основе чувственности, потом — перерабатывающий, изменяющий его, но ни в коем случае не сводимый к формам чувственного соотнесения. Поэтому, характеризуя эту связь просто как отнесенность, мы еще не раскрываем специфику мысленной связи: последняя должна быть еще исследована особо.

И я хочу специально подчеркнуть, что, хотя часто специфически мыслительная связь и осуществляется через чувственную, но это уже другая, переработанная чувственность, и что дело здесь поэтому совсем не в чувственности. Когда мы говорим о партах и досках, тогда процесс отражения происходит так, что мы связываем соответствующие слова с какими-то чувственными образами, а потом через чувственные образы связываем их с определенными объектами. Но даже и здесь, как я постараюсь показать в дальнейшем, дело совсем не в чувственных образах, и смысл, значение соответствующих слов заключены не в этих чувственных образах. Тем более, когда я говорю слово «сумасшедший», дело обстоит не так, что присутствующие здесь представляют себе какого-то сумасшедшего, а значительно сложнее. Я, например, никогда в жизни не видел сумасшедших, не видел их в кино, разве только на картинке. Но существует масса слов, которые с картинкой не соотнесешь. Когда мы говорим о «капитале» мы не можем его себе представить. Мы можем представить себе фабрику, капиталиста, рабочего, рантье и т. п. Но все это не капитал, и соответствующие всем этим словам представления не составят содержания понятия «капитал». Очевидно, смысл, содержание этого понятия заключены в чем-то другом. Когда мы говорим «энергия», то ни один человек не может себе представить эту энергию, но все мы имеем понятие о ней, знаем смысл этого слова. Очевидно, этот знак тоже соотносится с действительностью. Но эта система отнесений настолько опосредована, настолько сложна и чувственные образы играют здесь столь малую роль, что искать в них смысл и значение этого понятия ни в коем случае нельзя.

Кардинальнейшая ошибка представителей логики, психологии и других наук состояла в том, что они упорно пытались и пытаются искать значение и смысл мышления в каких-то субстратах, в то время как это значение и смысл заключены в связи знаков различного рода с объектами. Поэтому, приступая к анализу мышления, мы вводим связь О — З. С., где буквой О обозначена любая сторона объективной действительности — предмет, процесс, явление, свойство, связь и т. п., которая отражается в той или иной символике; буквами З. С. обозначена система знаков, в которой тот или иной объект отражается. Сама по себе знаковая система, взятая вне этой связи, не есть ни мышление, ни вообще отражение. Вся тайна мышления лежит в этой связи, и чтобы анализировать мышление, надо анализировать именно эту связь.

Таким образом, мы приходим к положению, что анализ мышления есть анализ определенной системы связей. И кроме того, раньше мы говорили, что знаковая система есть форма выражения мышления, что в знаках мысль выражается. Теперь, когда мы пришли к выводу, что смысл и значение знаковой системы, превращающие ее в отражение, не являются субстанциальными образованиями, а представляют собой связь особого рода, когда мы убеждены, что мышление как таковое не может существовать помимо формы своего выражения — знаковой системы и рядом с ней, но, что и форма выражения — знаковая система — не исчерпывает собой мышления, мы можем говорить, что знаковая система есть составная часть, элемент мышления.

6. Приступая к исследованию этой, специфической для мышления связи О — З. С., мы должны, прежде всего, различить два аспекта исследования. Во-первых, нужно рассмотреть и понять мышление как образ, изображение объективного мира, как знание, во-вторых, как процесс, посредством которого создается этот образ, эти изображения, — как деятельность, то есть как процесс познания. Это различение, на наш взгляд, является исключительно важным и плодотворным. Предшествующая логика не различала в достаточной мере этих двух моментов, и в этом, по нашему убеждению, состояла ее вторая принципиальная ошибка.

Исходный материал как для первого направления исследования, так и для второго — один и тот же — это язык, знаковая система, но благодаря разной направленности исследования мы получим различные образы и, соответственно, различные предметы исследования. Я возьму в качестве примера предложение, к которому уже не раз обращался:

«Кислота содержит водород».

Обычно в формальной логике возникает вопрос: что это такое? Здесь выражено определенное знание о кислоте; из этого предложения мы узнаем строение кислоты, ее состав. И с этой точки зрения это понятие о кислоте. Но, с другой стороны, это предложение — связь двух понятий, оно предполагает процесс связывания. И с этой точки зрения это — суждение. И чаще всего в формальной логике предложения попадают в разряд суждений. Но все же формальная логика всегда чувствовала шаткость своей позиции, и отсюда споры, что раньше: суждение или понятие? Что чего предполагает: суждение — понятие, или понятие — суждение? Так и не решили этот вопрос.

Правда, на кафедре факультета нашлись «мыслители», которые дали новое «диалектическое» решение, что-то в таком роде, что понятие и суждение взаимообусловлены, возникли одновременно, и между ними существует так называемая «диалектическая» связь. Я думаю, что доказывать вздорность этой концепции, доказывать, что это псевдодиалектика, не имеет смысла, это и так всем ясно.

Вернемся к нашему предложению. Что здесь — суждение или понятие? Дело в том, что это и не суждение, и не понятие. Это всего-навсего предложение и ничего больше. Но, в зависимости от задач нашего исследования, в зависимости от того, что мы хотим выделить и исследовать, это предложение можно рассмотреть и как выражение знания о кислоте, то есть как выражение понятия, и как выражение процесса мышления, в ходе которого это знание было получено, то есть как выражение суждения.

Эти два аспекта исследования мышления неразрывно связаны друг с другом. И это не фраза, так как, прежде чем выделить процессы мышления, мы должны выделить и рассмотреть образ, который посредством этого процесса был получен. Никаким другим путем подойти к исследованию процессов мышления, процессов познания нельзя. В то же время, исследуя процессы мышления, мы углубляем наше знание о мышлении как об образе объективного мира, ибо исследуем соотнесение и, соответственно, связь знаков с объектами. Другими словами, углубленное понимание мышления как знания возможно только на основе анализа процессов исследования, результатом которых это знание является.

О мышлении как о знании мы говорим, что оно отражает или изображает тела, процессы и явления объективного мира. О мышлении как о процессе познания говорить так бессмысленно. Процессы исследования по своему характеру зависят от характера исследуемых объектов, но эта связь, связь процессов познания с объектами, носит иной характер, чем связь мыслительных образов с объектами. Если мы последнюю называем отражением, то мы уже не можем называть отражением первую.

Мышление, рассматриваемое как процесс познания, есть особая деятельность человека. Она сложилась на основе практической, трудовой деятельности и первоначально вплеталась в эту деятельность. Но по мере развития труда происходила все большая дифференциация: мыслительная деятельность выделилась из практической как особая и относительно самостоятельная деятельность, и сейчас она подчиняется своим особым законам, отличным от законов практической деятельности.

Непонимание этого приводит к весьма смешным вещам. Задают, например, вопрос: что отражает силлогизм? Всякий силлогизм может быть рассмотрен двояко: во-первых, как выражение определенного знания, и тогда он отражает то, о чем в нем говорится; во-вторых, как выражение определенного процесса познания, и как таковой он ничего не отражает, а есть особая специфически человеческая деятельность, подчиненная своим особым законам. Но когда этого различия не проводят, то приходится утверждать, что связь суждений в силлогизме отражает объективные связи людей. Для того чтобы это доказать, кладут спичку в коробку, коробку в карман пиджака и, победоносно похлопывая себя по карману, заявляют, что вот так же и понятия, выраженные терминами силлогизма, лежат один внутри другого.

Итак, приступая к анализу мышления, мы должны различить два аспекта исследования: в первом мышление рассмотреть как знание, во втором — как процесс познания. В первом аспекте мы говорим о «связи отражения», во втором — об особой деятельности человека, которая по своему характеру, в общем и целом, зависит от характера исследуемых объектов, но не отражает их, о «деятельности отражения».

7. Вернемся к связи О — З. С., которую мы ввели для изображения мышления, и рассмотрим ее в плане анализа знания.

Реальные тела, процессы и явления, к которым мы относим отдельный знак или их группу, мы будем называть объектами.

Отдельный знак, группу или их систему, отнесенные определенным, специфически мыслительным образом к определенным объектам и выступающие как знание об этих объектах, мы будем называть понятиями. Здесь главное — способ отнесения, в нем лежит сущность и специфика понятия; вне отнесения, вне этой связи с объектами знаки есть знаки и понятием не являются. Поэтому мы можем уточнить определение понятия, сказав, что понятие есть вся связь

Понятие всегда носит односторонний характер, то есть отражает или изображает только часть свойств объекта. Эти стороны объектов — их свойства, связи и т. п., — которые выделены и зафиксированы, отражены в знаках благодаря, посредством определенной общественно зафиксированной связи знаков с объектами, — мы будем называть содержанием понятия.

Сама знаковая система, взятая в связи с содержанием, есть форма понятия. Понятия формы и содержания — понятия соотносительные. Знаковая система есть форма лишь постольку, поскольку она взята в определенной связи с содержанием. Определенные стороны объектов являются содержанием лишь постольку, поскольку они отражаются или изображаются в определенной форме. Говорить о бессодержательной форме и о неоформленном содержании в этой связи бессмысленно. Поскольку мы рассматриваем мышление как связь особого рода, на одной стороне которой стоят объекты, на другой — субъективные процессы, постольку для нас как форма, так и содержание есть стороны мышления, а расчленение на форму и содержание есть расчленение мышления. Для традиционного понимания, которое отождествляло мышление с тем, что для нас есть лишь форма, это расчленение на форму и содержание выступает как внешнее для мышления.

Говоря о формах мысли, так называемая формальная логика имела в виду, во-первых, общность, постоянство, неизменность каких-то связей, во-вторых, классификацию этих связей, выделение их определенных видов.

Для нас форму мысли извне характеризует одна-единственная связь: связь отражения, определенная, специфическая отнесенность знаков к действительному миру. Вне этой связи нет формы, так же как нет и содержания. Внутреннее строение формы может быть различным, но эти различия мы фиксируем не в понятии формы, а в понятии «структуры формы». Мы называем структурой формы типы связей между знаками формы. Структура формы зависит от того, какое содержание в ней отражается. Между содержанием и формой должно существовать строго определенное, взаимно однозначное соответствие. Это закон адекватности. Он определяет непрерывное развитие формы мышления. Конкретизируя это положение, мы должны сказать, что в каждом отдельном случае характер формы, ее структура зависят, во-первых, от того, какие объекты в ней отражаются, во-вторых, от того, как они были обнаружены, как, с помощью каких приемов они были отражены.

Чтобы исследовать мышление как знание, мы должны исследовать, во-первых, ту специфически мыслительную связь, которая превращает знаки, их систему в отражение, то есть связь между О и З. С. в формуле О — З. С.; это будут, очевидно, внешние связи для формы мысли и общие свойства для любого понятия, независимо от строения его формы; во-вторых — те специфически мыслительные связи, которые существуют между знаками форм различной структуры, то есть внутренние связи для форм мысли, связи между З₁ и З₂, З₂ и З₃ и т. д.:

^Рис. 5

Это будут, очевидно, свойства, специфические для различных структур.

8. Чтобы рассмотреть связи, внешние для формы мысли и характеризующие любое понятие, мы возьмем простейшую форму. Это будет, очевидно, отдельный, внутренне не расчленяемый в логическом исследовании языковой знак.

Возьмем в качестве примера термин «металл» и зададимся вопросом: что, собственно, он обозначает и как он соотносится с действительностью? Анализ показывает, что способов соотнесения, а соответственно, и логических, понятийных значений у этого термина может быть несколько. Почему мы этот предмет называем «металлом», а другой нет? Материал для ответа на этот вопрос дает нам история.

Мы знаем, что термин «металл» произошел от греческого слова μέταλλον, что значит «рудник». «Металлами» называли сначала все тела, добываемые в рудниках. Что послужило причиной того, что весьма различные по своему виду и по своим внутренним свойствам тела получили одинаковое название — «металл»? Их общность — в одном свойстве: все они добывались в рудниках. Что же обозначалось в этом названии прежде всего? Отдельное свойство этих тел. Говоря, что это «металл», греки хотели сказать, что это тело, добываемое в руднике, что оно добывается в руднике. Остальные свойства этих тел их пока не интересовали. Отсюда мы делаем вывод, что этот логически простой знак отражал прежде всего какую-то отдельную сторону тех объектов, с которыми он соотносился. Знак в этой связи или, как мы будем говорить, в этой функции есть абстракция, отражение отдельного свойства объекта, выделенного каким-то способом из этого объекта. Таким образом, этот знак обозначает не чувственный образ предмета, а одну его сторону, выделенную в определенной практической деятельности, сторону, которую нельзя созерцать и которая никак не запечатлена в чувственном образе этого тела.

Однако часто, относя слово «металл» к определенному объекту, мы имеем в виду не только одну сторону этого объекта — «добываемость в руднике», но и весь объект в целом, так, как он дан реально, со всем множеством его еще не выделенных, не познанных сторон. И в этой связи, в этой функции знак выступает как метка, то есть как указание на предмет в целом.

Различить эти две функции отдельного знака можно, только имея перед глазами более сложную форму, где эти функции уже отдифференцировались. Такой формой являются структуры типа:

«золото — металл»,

«металл — простое тело»,

при условии, что золото и металл, о которых здесь идет речь, даны нам как единичные тела, находятся перед нами. В первой структуре слово «металл» выступает только как абстракция, меткой служит слово «золото». Во второй структуре слово «металл», наоборот, служит только меткой, а абстракцией служит словосочетание «простое тело». Во втором случае слово «металл» может быть заменено указательным местоимением «это», и ничто в мысли не изменится. Это еще раз говорит о том, что в этой связи это слово не фиксирует, не отражает никакого определенного свойства тела, с которым оно соотносится, и есть просто метка, заменяющая указание на предмет.

Указанные две функции — абстракции и метки — не исчерпывают всех возможных функций простой одночленной формы. Легко заметить различие в значении слова металл в следующих предложениях:

«металл заржавел»,

когда имеется в виду этот кусок металла, металл, лежащий перед нами, и

«металл электропроводен»,

когда имеется в виду любой, всякий металл, весь класс металлов. В первом случае слово «металл» выступает как метка, оно обозначает единичный предмет, во втором случае слово «металл» обозначает целый класс предметов и выступает в функции «обобщения». Внешнее языковое выражение здесь одно и то же, а смысловая направленность различна.

Указанные нами три функции простейшей формы — абстракция, метка и обобщение — являются общими функциями всякой формы понятия. Эти три связи в единстве образуют специфику мысленной связи, мысленного отнесения отдельного знака или их группы к объектам, поскольку она рассматривается как фиксированная связь, как знание.

9. Указанные связи простейшей формы понятия с объектами, или функции простейшей формы, находятся в противоречивом отношении друг к другу. Это противоречие (наряду с другими) определяет процесс дальнейшего развития форм знания.

Действительно, ряд предметов объединяется в один класс потому, что они имеют общее свойство. Но они объединены как целостные предметы со всем множеством своих других свойств, чаще всего различных, и поэтому соотнесенный с ними знак из названия одного, общего им всем свойства превращается в свою противоположность — в название группы предметов, у которых только одно свойство общее, а следовательно — в название группы различных свойств.

Пусть наш знак объединяет предметы А, В, С и D, потому что у них есть одно общее свойство. Собственно говоря, этот знак относится, прежде всего, к этому одному свойству и стал обозначением предметов в целом только потому, что во всех этих предметах (мы сделали такое предположение для упрощения в начале) еще не открыты другие свойства. Предмет в целом и это одно свойство для человека пока совпадают.

Когда в процессе труда человек делает следующий шаг и открывает, предположим, в предметах А и В какое-то новое свойство, то есть находит новый способ употребления этих предметов, то естественно что вначале это свойство не получает нового названия. Имя первого свойства, открытого в предметах А и В, поскольку оно является одновременно именем предметов в целом, становится также обозначением и этого вновь открытого свойства. Тем самым это свойство распространяется на все предметы, обозначаемые этим именем, то есть не только на предметы А и В, но и на предметы С и D. Но ведь предметы А, В, С и D были сходны лишь в одном свойстве, и нет никакой гарантии, что все остальные свойства у них не окажутся различными.

Это противоречие становится вопиющим, как только человек в процессе труда делает еще несколько шагов и открывает в предметах С и D новое свойство, которого нет в предметах А и В. Возникает противоречие между различием в свойствах и способах употребления предметов А, В, С и D и общностью их названия. Это противоречие должно быть разрешено, и оно разрешается прежде всего созданием новых имен — знаков.

Пути разрешения этого противоречия могут быть различными.

Может так случиться, что первое название предметов А, В, С и D переходит только на предметы А и В. Оно становится обозначением единства двух открытых в предметах А и В свойств. Предметы С и D получают новое наименование, также обозначающее в итоге единство двух свойств: первого, присущего всем предметам А, В, С, D, и нового, присущего только предметам С и D.

Может случиться иначе. Вновь открытые в предметах А, В и предметах С, D общие свойства получают свои названия, а название, объединявшее предметы А, В, С и D, остается для обозначения только этого свойства.

Наконец, может случиться так, что вновь открытое в предметах А и В общее свойство уже было раньше открыто в предметах E и F, которые, однако, не имеют свойства, общего предметам А, В, С и D. Тогда ни название первого свойства предметов А и В, ни название второго свойства уже не могут стать названием единства этих двух свойств, то есть группы предметов А и В. Возникает новое название, обозначающее единство этих двух свойств, а старые названия остаются для обозначения каждого свойства в отдельности.

Ясно, что эти варианты могут всячески переплетаться и давать всевозможные комбинации движения имен-знаков. Как именно пойдет этот процесс, зависит от конкретных исторических условий и таких деталей, затрагивать которые мы здесь не можем. Для нас важно, что как бы он ни пошел, во всех случаях противоречие, которое мы разбирали, не уничтожается, оно только снимается, то есть сменяется новым противоречием. Названия, которые объединяли вместе те свойства, которые были открыты в предметах А, В и в предметах С, D, так же, как и все другие абстракции, снова выступают, с одной стороны, как названия этих объединенных свойств, а с другой, — как названия самих предметов. В своем последнем качестве они являются также названием всех еще не открытых, потенциальных свойств и способов употребления предметов А, В и С, D. Но предметы, входящие в каждую из этих групп, также не тождественны во всех своих свойствах. Дальнейшее развитие процессов труда поэтому неминуемо должно привести к новому противоречию, которое может быть снято только новой дифференцией, новым расщеплением названий (имен) и т. д., и т. п.[93]

Здесь, как и во всяком процессе развития, каждый его шаг снимает уже назревшие противоречия только для того, чтобы возродить их в новой форме. Приступая к исследованию этого процесса, мы предположили, что название открытого в предметах свойства является первым и единственным и поэтому должно стать также и названием предметов в целом. Так как всякое тело имеет не одно название, а по крайней мере несколько, могло показаться, что это предположение уже заранее сужает область разбираемых процессов самыми начальными, и поэтому полученные результаты будут иметь лишь частное значение. Но теперь, проследив процесс расщепления до конца, до образования двух имен-знаков, относящихся к одному предмету, мы видим, что по крайней мере одно из них опять становится обозначением как отдельного свойства, так и предмета в целом, и поэтому наше предположение оказывается справедливым и для этого случая. Таким образом, то, что для упрощения исследования мы предположили началом и исходной точкой процесса в целом, оказывается началом и исходной точкой каждого шага в этом процессе.

В результате разобранного процесса расщепления имен-знаков на одном полюсе образуются все более конкретные имена, на другом — все более абстрактные термины. Конкретные имена обозначают предметы в целом и предполагают все их свойства — как познанные, так и те, которые еще предстоит открыть. Чем более узкие группы предметов обозначают эти имена, тем больше они приближаются к соответствующим представлениям, тем более переплетаются с ними. Но чем больше приближаются конкретные имена к тождеству связанных с ними представлений, тем больше они отличаются от абстрактных терминов и тем большую свободу дают последним от представлений и наглядных образов.

10. Указанный процесс выделения свойств в предметах окружающего мира и процесс формирования знаковой совокупности могут служить лишь самой поверхностной характеристикой процессов развития мышления. Однако, поскольку мы говорим пока только о формах знания, а не о процессах познания, эта характеристика для нас недостаточна.

Результатом разобранных процессов являются, с одной стороны, названия отдельных свойств — абстракций, с другой — «конкретные имена», или метки, которые тоже возникают сначала как абстракции, но в процессе дальнейшей дифференциации превращаются в обозначения предметов в целом. Однако, до сих пор рассматривая эти процессы, мы ни слова не сказали о том, как организованы, как связаны между собой эти многочисленные абстракции и метки. Пока в нашем представлении это бесформенное, аморфное множество отдельных знаков. В действительности же дело обстоит иначе. Тот же самый процесс познания, процесс, который образует все эти абстракции и метки, одновременно, ходом своего движения связывает их между собой, организует в определенную систему. Возникают новые сложные формы понятия. Характер этих форм, характер связей между входящими в них отдельными знаками зависит, во-первых, от характера познаваемых объектов, во-вторых, от того, как эти объекты исследуются.

В определенных границах в этих системах могут быть различены: 1) структуры самой формы понятий; 2) структуры соотнесения того или иного знака формы с чувственным материалом, а через него — с объектами.

В качестве примера первого типа структур можно указать элементные и структурные формулы неорганической и органической химии, формулы «Капитала» К. Маркса и т. п. В качестве второго типа структур можно указать формулы механики

Как скорость, так и ускорение не даны нашему непосредственному созерцанию, не могут быть обнаружены в движении непосредственно. Точно так же эти абстракции не могут быть непосредственно соотнесены с тем или иным отдельным объектом — движением. Соотнесение происходит через ряд опосредствующих звеньев, так что весь процесс схематически может быть изображен так:

^Рис. 6

В зависимости от степени опосредствованности связи с объективным миром все формы понятий могут быть разделены на группы. Можно показать, что развитие форм нашего знания идет в строго определенной последовательности — от форм менее опосредствованных к формам все более опосредствованным. Можно показать, что образование форм понятий различной степени опосредствования предполагает различные процессы мышления, и тем более сложные, чем больше степень опосредствования. Точно так же можно показать, что и образование форм понятий различной структуры предполагает различные процессы мышления. Однако пока мы рассматриваем мышление не со стороны его процессов, а со стороны форм знания. Поэтому пока нам важно указать на существование различных структур формы и структур соотнесения.

В приведенных нами частных примерах различие между структурами самой формы понятий и структурами соотнесения выступает отчетливо, однако неясно, можно ли последовательно провести это различение, имея дело с теорией или историей какого-либо обобщенного предмета, которые, вообще говоря, можно рассматривать как особые формы понятия об этих предметах.

В то же время возникает сомнение, можно ли теорию или историю обобщенного предмета рассматривать как вид понятия. Во всяком случае, точно так же, как мы рассмотрели на примере простейшей формы понятия функции всякой формы в ее отношении к объективному миру, точно так же мы должны рассмотреть внутренние связи сложных форм понятий, связи структур соотнесения отдельных знаков — элементов формы, взаимоотношения между различными частями теории и истории сложного предмета.

Когда мы переходим к анализу внутренних связей между знаками сложной формы, оказывается, что различные знаки, в зависимости от своего места внутри структуры, несут строго определенные функции. Мы не можем останавливаться на этом подробно; в качестве примера назовем функцию «знак сокращения». Что это такое? Когда я произношу какое-либо слово, например «империализм», то каждый из вас тотчас же вспоминает различные определения империализма, и, в частности, известные пять признаков империализма. Почему так происходит? Да потому, что мы здесь, услышав это слово, прежде всего, производим соотнесение, но не вовне, не в сторону объектов, а внутрь, в плане собственного сознания. Мы тотчас же связываем слово «империализм» со всеми теми знаниями, которые у нас о нем уже имеются. За этим словом развертывается вся система имеющегося у нас знания, а само это слово выступает как представитель всех остальных, как аккумулятор или «знак сокращения» для всего остального знания.

Точно так же оказывается, что специальную нагрузку в системе сложной формы несут: первое родовидовое определение предмета, отличительная абстракция, определяющая абстракция и т. д. и т. п. Все это должно быть специально исследовано так же, как и другие вопросы: об отношении абстрактного образа к конкретному, вопрос о наглядных средствах изображения знания, о характере изложения знания и т. п.

11. До сих пор мы говорили о мышлении как о знании и рассматривали связь О — З. С. как фиксированную, как данную. Но эта связь складывается в процессе особой деятельности человека, и именно эта деятельность образует «сердцевину» и сущность мышления, дает ключ к пониманию всего мышления. Чтобы понять знание, мы должны исследовать процесс познания, мы должны рассмотреть мышление как особую деятельность, выделить в нем действия.

Чаще всего действия мышления осуществляются в речевых рассуждениях, в предположениях, и это обстоятельство нашло свое выражение в том, что до сих пор в формальной логике специфически логическое понятие «суждения» по своему содержанию, по существу, совпадало с грамматическим понятием «предложения»[94].

Выделение и исследование действий мышления как таковых предполагает образование особых абстракций и введение особой символики для их выражения. Это позволяет исследовать процессы мышления как таковые, независимо от особенностей языковой формы их выражения и независимо от особенностей изображения исследуемого объекта, хотя сами понятия о действиях мышления могут быть введены, как мы уж говорили, только на основе анализа этих изображений, только на основе анализа форм понятий.

Чтобы еще раз убедиться в том, что понятие суждения не годится для анализа процессов мышления, сравним между собой ряд знаковых выражений:

3. Золото — металл.

4. Кислота содержит водород.

С точки зрения традиционного понятия форм мысли приведенные нами примеры одинаковы, это суждения, это связь подлежащего и сказуемого. Но при этом совершенно не затрагивается вопрос, на основании чего, как сложилась эта связь. Основание связи не анализируется, оно остается в тени. А ведь это самое главное в мышлении, именно те процессы, которые происходят там, в глубине, и составляют сущность мышления, именно они должны быть исследованы. Сделать это с помощью традиционной системы понятий логики невозможно.

12. Всякое выделенное в качестве объекта исследования рассуждение, всякий, если можно так сказать, «кусок» мышления, рассматриваемый в плане познания, то есть как движение мысли, мы будем называть «процессом».

Такие, далее неразложимые, или элементарные процессы мышления мы называем «операциями» мышления.

Простота этих элементарных процессов мышления, или операций, конечно, относительна. В другой связи они, по-видимому, могут быть разложены и на более простые составляющие. Но это будут уже образования другого рода, которые нельзя рассматривать как переход от одного вида знания к другому. Какие процессы окажутся простыми в том или ином исследовании, это зависит от того, какие процессы мышления мы будем сопоставлять друг с другом в этом исследовании, а также от того, как мы их будем сопоставлять.

13. Отдельные части современного знания весьма отличаются друг от друга. История и математика, биология и физика, химия и языкознание отличаются друг от друга своими предметами исследования; очевидно, они отличаются друг от друга и процессами исследования; в каждой из этих наук господствует своя группа способов исследования. Анализируя указанным выше путем различные процессы мышления, входящие в один способ исследования, мы, по-видимому, сможем найти конечное число операций мышления, таких, что все процессы мышления, входящие в этот способ исследования, можно будет представить как комбинации этих выделенных операций.

Перечень всех операций мышления, выделенных в том или ином способе исследования, мы будем называть «алфавитом» этого способа.

После того, как существующие в настоящее время способы исследования будут, в общем и целом, проанализированы и будут найдены их «алфавиты», встанет задача сравнить последние между собой и выделить «абстрактный алфавит», общий для всей логики.

Так как процессы мышления и составляющие их операции непрерывно развиваются, необходимо, после выработки алфавитов отдельных способов исследования, рассмотреть процессы появления новых операций, входящих в эти способы, выявить законы, по которым из уже существующих операций возникают новые. Точно так же нужно рассмотреть вопрос, как складываются новые способы исследования. Решение этих вопросов даст нам, во-первых, систему операций мышления, в которой отдельные операции находятся друг к другу в отношениях субординации, во-вторых, систему способов исследования, в которой все способы классифицированы в зависимости от характера их предметов и от сложности операций мышления, лежащих в основе каждого способа.

14. Как элементы, из которых составляются все более сложные процессы мышления, операции не имеют строения; это «кирпичики», из которых складывается все остальное, и они должны изображаться отдельным внутренне нерасчлененным знаком.

Но чтобы уметь выявить отдельные операции мышления при анализе более сложных процессов, мы должны знать: а) исходный материал; б) конечный результат каждой операции. Изображение этих моментов операции дает нам схему операции.

Ни в коем случае не предрешая вопроса о числе и характере элементарных операций мышления, лишь в качестве первой поверхностной иллюстрации, укажем некоторые процессы, похожие на простейшие операции.

В качестве первого примера возьмем чувственно-объектное сравнение. Эта операция (или процесс) лежит на границе между чувственной и собственно мыслительной формами отражения действительности, она непосредственно связана с практическими действиями с объектами. Исходным материалом в этой операции являются чувственные образы, ее результат — абстракция, то есть отражение отдельного свойства исследуемого объекта.

Протекает эта операция сравнения следующим образом: чтобы выделить какое-то внешнее свойство исследуемого объекта (обозначим его буквой «А»), его нужно привести во взаимодействие с каким-либо другим объектом — обозначим его буквой «М». Чтобы узнать, плавает исследуемое тело или нет, его нужно бросить в воду; чтобы узнать, горит оно или нет, его нужно зажечь, чтобы узнать, твердое оно или нет, его нужно ударить о другое тело. По тем изменениям, которые наступают в телах А и М после или в ходе их взаимодействия, мы судим о свойствах объекта А. После того как в исследуемом объекте выделено какое-то свойство, его нужно зафиксировать в определенной общественно значимой форме. Это значит, что объект А, взятый в его отношении к М, нужно сопоставить с другим объектом В, который уже имеет определенное общественно-фиксированное значение и в силу этого является «эталоном», нужно выразить свойство объекта А, проявляющееся в отношении к М, в объекте В. В наиболее простой форме сопоставление А с В происходит так и благодаря тому, что оба сопоставляемых объекта А и В берутся в отношении к одному и тому же объекту М или к одинаковым, с точки зрения их чувственных образов, объектам М₁ и М₂. Тогда сходство или различие чувственно воспринимаемых изменений в объекте М (или — это все равно — объектах М₁ и М₂,) служит мерой сходства или различия объектов А и В. Если эти изменения оказываются одинаковыми или находятся в пределах одного качества, то сопоставляемые объекты А и В рассматриваются как тождественные, или сходные, причем отношение объекта В к объекту М и скрывающееся за этим отношением свойство объекта В, другими словами, объект В, взятый в отношении к объекту М, выступает в качестве эталона и меры выделенного таким образом — то есть через отношение А к М — свойства объекта А.

Наглядно-схематически структуру этой операции (или процесса) можно изобразить так:

^Рис. 7

Здесь А→М и В→М изображают реальные отношения взаимодействия между объектами; пунктирная линия обозначает границу между объективным и субъективным, и  какие-то (какие — это еще нужно проанализировать) чувственные образы, отражающие взаимодействие реальных объектов и их результаты, знак обозначает процессы сопоставления, процессы движения чувственных образов, знак показывает, что в результате этого сопоставления мы отождествили объекты А и В по какому-то свойству. Кроме того, этот процесс находит себе выражение в речевом высказывании типа:

если с объектом В уже был связан знак «в» в функциях абстракции и метки.

По всей видимости, указанный процесс не является окончательно простым, и в дальнейшем при специальном исследовании, по-видимому, удастся разложить процессы, происходящие при этом в сознании, на ряд составляющих.

Кроме того, совершенно очевидно, что процесс, изображенный на второй схеме, сложнее, чем процесс, изображенный на первой; во всяком случае, он предполагает дополнительно процесс отождествления М₁ с М₂.

На основе чувственно-объектного сравнения вырастают более сложные процессы символического и логически-опосредствованного сравнения. Вместе они образуют «группу» операций, или процессов сравнения.

Кроме того, на основе операций, или процессов сравнения, вырастают процессы измерения, сведения, переведения и т. д.

В качестве второго примера можно взять процесс сведения целого к частям. Этот процесс и лежащая в его основе операция складываются на основе практических действий человека по разложению и соединению тел. Исходным материалом в этой операции являются образы двух объектов, одно из которых рассматривается как часть другого. Результат этого процесса — знание о составе исследуемого тела.

Наглядно-схематически структуру этой операции (или процесса) можно изобразить так:

^Рис. 8

Здесь изображает практически проведенное разложение тела А на составляющие В и С, и  — образы тел А и В,  — знак сопоставления, а знак показывает, что тело В как бы переносится «внутрь» тела А.

На основе разобранного чувственно-объектного сведения целого к частям возникают процессы чисто символического и логически-опосредствованного сведения. Вместе все эти процессы образуют «группу» сведения.

Кроме того, на основе этих процессов возникают более сложные процессы «сведения-выведения» и другие.

15. Сам по себе алфавит операций мышления не может объяснить ни одного реального процесса мышления. Всякий реальный процесс представляет собой определенную комбинацию, определенную систему операций мышления, но, чтобы его объяснить, недостаточно просто указать эти операции и их последовательность. Нужно еще объяснить, почему в данном процессе мышления эти операции выступают именно в такой последовательности, нужно показать, что именно, какие объективные факторы, какие стороны рассматриваемого объекта определяют эту последовательность. Это значит, нужно показать, как эти объективные условия определяют взаимосвязь операций мышления внутри процесса, функциональную нагрузку каждой операции. Охарактеризованную таким образом комбинацию операций мы будем называть приемом исследования.

16. Изображение процессов познания в виде определенных приемов исследования не исчерпывает задач исследования этих процессов. Они еще должны быть представлены как способы исследования, или методы. Каждая наука изучает обобщенный, внутренне исключительно сложный и дифференцированный предмет, имеющий массу различных сторон. Отдельные стороны этого предмета выявляются и исследуются с помощью различных приемов. Изображения, полученные таким образом, даже взятые как совокупность, не дают еще знания об исследуемом предмете как о целом. Чтобы получить такое знание, нужно еще определенным образом увязать все эти, выделенные по отдельности, стороны. Здесь встают вопросы об исходном пункте теории или истории, об исходном принципе расчленения, о последовательности привлечения выделенных по одиночке сторон, об отношении абстрактного образа к более конкретному и т. д., и т. п. Но когда мы хотим характеризовать проходящие при этом процессы мышления изнутри, независимо от структуры образа, мы должны ввести понятие способа исследования, понимая под этим систему приемов.

Способ исследования характеризуется: а) условиями своего применения; б) задачами, в) составом, то есть числом и последовательностью входящих в него приемов, г) структурой (здесь — функциональная характеристика всех входящих в способ приемов выступает как внутренняя характеристика способа, как характеристика его внутренних связей).

17. Выделенные в ходе исследования отдельные стороны мышления, характеризующие его состав, функциональные связи и условия применения тех или иных приемов и методов, а также структуру и принципы построения понятий, должны быть, в конечном счете, связаны в единую систему. Это будет система науки логики, или, что то же, — система понятий о мышлении.

Межуев В.: Чем отличается изложенная в докладе концепция от концепции формалистской логики? Ведь формальная логика утверждала, что формы мышления безразличны к содержанию, и в докладе утверждается то же самое.

Войшвилло Е. К.: Что делать с формальной логикой или, другими словами, как относится формальная логика к той логике, о которой вы здесь говорили?

Маркуш Ю.: Вы говорите, что знак приобретает значение, смысл, лишь будучи (определенным образом) соотнесен с объектом, и его смысл, значение именно в этой соотнесенности, связи. Но тогда: 1) если под объектом понимать предмет действительности, как он существует сам по себе, то получается, что значение (смысл) знака, скажем, слова «капитал» у К. Маркса, Рикардо и у простого агента капиталистического производства одно и то же, ибо объект, существующий сам по себе, — один и тот же; 2) если под объектом понимать не предмет объективной действительности, а то, в чем он дан нам духовно, наше знание о нем, то тогда оказывается, что значение знака Вы объясняете его же значением. Ибо это знание снова дано в виде знаков, которые сами по себе ничего не отражают, а имеют значение, а это значение должно быть объяснено из соотнесения, и весь процесс начинается заново…; получается круг.

Добронравов: Откуда мы знаем, какие приемы применять в случае еще не познанного объекта?

Грушин Б.: Как формируется сложное знание? Как связываются в систему различные стороны рассматриваемого объекта, выделенные в абстракциях?

Дубовской В.: Чем определяется характер приемов — физиологией мозга, объектом, прошлым знанием или еще чем-либо?

Алексеев Н.: Как выделить процесс исследования? Как определить его границы?

Мамардашвили М.: Абсолютна ли простота операций?

Костеловский В.: 1) Что должна изучать логика? Каковы ее границы? Должна ли она изучать представления? 2) Различает ли докладчик понятие и представление?

Кузнецов: Как связываются операции в прием и приемы в способ?

1. Прежде всего я хочу ответить на вопрос В. Межуева, который, как мне кажется, основан на недоразумении. Межуев спрашивает, чем отличается изложенная концепция от формалистской логики, которая утверждала, что формы мысли ничего не отражают, если в этой, изложенной концепции утверждается, что процессы мышления, процессы познания не отражают исследуемых объектов. Такой вопрос может быть основан только на недоразумении. И чтобы его устранить, нужно прежде всего остановиться на понятиях формы и содержания в логике, на истории развития этих понятий.

Создатель логики Аристотель не применял в анализе мышления понятий формы и содержания. Он не рассматривал моменты мышления, выделенные им в понятиях «термин», «суждение», «умозаключение», как формы мысли. Несмотря на то что Аристотелю удалось отразить самые поверхностные и внешние моменты даже не столько самого мышления, сколько процессов высказывания, эта работа делает ему величайшую честь, ибо, как говорит Гегель, «величайшей концентрации мысли требует именно отделение мысли от ее материи и фиксирование ее в этой отдельности» [Гегель, 1932, X, с. 306].

Точно так же схоластическая логика никогда не выделяла в самих процессах мышления форму и содержание. Хотя в знаменитом споре между номиналистами и реалистами номиналистов и называли иногда формалистами, потому что они утверждали, что «роды» и «универсалии» лишь названия, нечто формальное по отношению к реальности, — легко видеть, что употребление этого термина имело совсем иной смысл, чем тот, который в него вкладывает или старается вложить современная формальная логика. Не процессы отражения номиналисты делили на форму и содержание, а выражали в этих категориях отношение между природой и мыслью.

Выделение формы и содержания внутри процессов отражения и их противопоставление состоялось значительно позднее. Оно ведет свое начало от Канта, и поэтому именно с его именем связан тот тупик, в который попала в дальнейшем наука о мышлении.

Кант начал, вообще говоря, с правильного замечания о том, что в процессах познания всегда имеется два члена — объект и субъект, и поэтому само знание должно быть единством объективного и субъективного. После этого Кант поставил перед собой задачу отделить субъективное от объективного. Такая постановка вопроса уже была неправомерной, так как наше отражение не является механическим соединением объективной части с субъективной частью, а представляет собой объективное в субъективном, объективное, проявляющееся в субъективном и неотделимое от него. Поставив перед собой неразрешимую задачу, Кант, естественно, оказался в тупике. Наиболее общие абстрактные категории нашего мышления, такие как пространство, время, количество, качество, причинность и т. п., происхождение которых он не мог объяснить, были объявлены формами нашей чувственности и нашего разума, независимыми от объективной действительности.

Согласно системе Канта, в процессах познания имеются: 1) предмет и 2) способность представления. Результат действия предмета на способность представления выступает как ощущение. Еще до того, как предмет начнет действовать на субъекта, — по кантовской терминологии, а priori, — в душе у последнего находится форма чувственности, которая может быть рассмотрена отдельно от самих ощущений. Последние составляют содержание чувственности. Формы чувственности Кант назвал чистыми представлениями и отнес к ним пространство и время[95].

Точно так же Кант поступает и с мышлением. Он признает, что понятия образуются на основе представлений. Однако и здесь, еще до того, как предмет начнет действовать на человека, до переработки представлений в понятия, существуют чистые формы мышления[96]. К ним Кант причисляет, например, категории, вид и деление суждений по количеству, качеству, отношению и модальности, виды связей между суждениями и т. д.

Функции мышления, по Канту, заключаются в том, чтобы придавать единство многообразию различных представлений[97]. Поэтому всякое понятие и всякое суждение может быть определено как то общее, что связывает в единство различные представления, а через них и различные ощущения. Но эта функция и способность разума уже была определена им раньше как априорная форма. Отсюда и возникает пресловутое определение формы как того общего, что существует в процессах мышления.

Таким образом, у Канта форма: а) есть определенная функция мышления; б) носит априорный характер; в) есть общее в мышлении, связывающее многообразие чувственности в единство. И все эти три определения неразрывно связаны друг с другом, есть лишь моменты одного цельного понимания мышления.

Дальнейшее развитие понятий формы и содержания мышления связано с именем Гегеля. Часто можно услышать следующую фразу: Гегель разоблачил формализм кантовской философии; он уничтожил пропасть между формой и содержанием мышления, созданную Кантом, он показал, что форма всегда содержательна, а содержание всегда оформлено и т. д. и т. п. Действительно, такова точка зрения Гегеля; он действительно отрицал противоположность между формой и содержанием, но нужно посмотреть, как это делал Гегель. Хотя мы также считаем, что всякая форма содержательна, а всякое содержание оформлено, но, возможно, мы вкладываем и должны вкладывать в это совершенно другой смысл; может быть, тот способ, каким Гегель вводил эти понятия, для нас неприемлем, и противоположность нашей точки зрения и гегелевской ничуть не меньше, чем противоположность между нашей и кантовской точками зрения.

Действительно, Гегель не просто утверждал, что формы мысли зависят от содержания. Гегель отождествил формы с содержанием, отождествив бытие с мыслью. Кант ввел понятия формы и содержания, чтобы разделить объективное и субъективное, Гегель уничтожил эту противоположность, уничтожив объективное, слив его с субъективным.

«<…> Вещь не может быть для нас не чем иным, кроме как нашим понятием о ней, — пишет Гегель. — Если критическая философия понимает отношение между этими тремя терминами [субъект, объект и мысль — Г. Щ.] так, что мы ставим мысли между нами и вещами, как средний термин, в том смысле, что этот средний термин скорее отгораживает нас от вещей, вместо того, чтобы смыкать нас с ними, то этому взгляду следует противопоставить то простое замечание, что как раз эти вещи, которые якобы стоят на другом конце, по ту сторону нас и по ту сторону соотносящихся с ними мыслей, сами суть вещи, сочиненные мыслью (Gedankendinge)» [Гегель, 1937, V, с. 11].

Таким приемом Гегель устраняет проблему отражения. Если сами предметы, их сущность и природа есть только мысль, то процесс познания, процесс превращения объективного в субъективное, в котором запутался Кант, не представляет никаких затруднений. Для Канта определения мысли были чем-то внешним по отношению к предметам и ощущениям, формой, отличной от содержания и только находящейся в нем. Для Гегеля, наоборот, определения мысли, понятия, то есть формы составляют само содержание.

«<…> Если верно, что природа, своеобразная сущность, как истинно пребывающее и субстанциональное в многообразии и случайности явлений и преходящем проявлении есть понятие вещи, всеобщее в самой этой вещи (как, например, каждый человеческий индивидуум, хотя и есть нечто бесконечно своеобразное, все же имеет в себе prius (первичное) всего своего своеобразия, prius, состоящее в том, что он в этом своеобразии есть человек, или как каждое отдельное животное имеет prius, состоящее в том, что оно есть животное), то нельзя сказать, что осталось бы от такого индивидуума (какими бы многообразными прочими предикатами он ни был снабжен), если бы из него была вынута эта основа (хотя последняя тоже может быть названа предикатом). Непременная основа, понятие, всеобщее, которое и есть сама мысль, поскольку только при слове “мысль” можно отвлечься от представления, — это всеобщее не может рассматриваться лишь как безразличная форма, находящаяся на некотором содержании» [Гегель, 1937, V, с. 12]. Таким образом, мысли о всех природных и духовных вещах составляют само их субстанциональное содержание.

Отождествив бытие с мышлением, Гегель должен был либо совсем отказаться от применения к данному предмету категорий формы и содержания, которые были введены Кантом, чтобы выразить особенность познания и его противоположность объективному миру, либо вложить в них новый смысл. Он пошел по второму пути. Те мысли «всех природных и духовных вещей», которые составляют их содержание и природу, по Гегелю, не являются мыслями отдельного индивида или человечества. Это Мысли с большой буквы, Мысли Духа, Бога. Это они составляют многообразное содержание предметов, «их наивнутреннейшее, их жизненный пульс», чистое понятие, и задача мышления состоит в том, чтобы осознать эту «логическую природу» Духа и вещей. Поэтому Мысль Духа выступает как содержание, а мысль индивида или человечества — как форма. Поскольку Мысль, «чистое понятие» выступает как нечто отличное от мысли индивида, причем последняя должна стремиться к слиянию с первой, к «сознанию ее логической природы», содержание у Гегеля не совпадает с формой, всегда противостоит ей. Но так как трудность превращения объективного в субъективное снята отождествлением объективного с субъективным, мысль индивида не встречает никаких преград для своего слияния с мыслью духа, кроме времени. Взятые в своей ограниченности и конечности формы неистинны, ибо содержание противостоит им как нечто другое[98]. Но если мы возьмем их в движении, в «саморазвитии», то они, во-первых, сами постоянно превращаются в содержание и во-вторых, содержание постоянно превращают в формы.

Так, устраняя проблему отражения, Гегель разрешает вопрос о соотношении формы и содержания в мышлении. Совершенно правильное и научное положение о содержательности форм и мышления выступает как требование ненаучной идеалистической истины, отождествившей бытие с мышлением. Поэтому В. И. Ленин и говорит, что Гегель не доказал, а только гениально угадал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира[99].

Таким образом, то решение вопроса о соотношении формы и содержания, которое дал Гегель, так же неприемлемо для нас, как и решение, данное Кантом. «Логику Гегеля нельзя применять в данном ее виде; нельзя брать как данное. Из нее надо выбрать логические (гносеологические) оттенки, очистив от Ideenmystik»[100], — писал В. И. Ленин [Ленин, 1969б, с. 298].

Что же касается понимания формы в современной формальной логике, то оно не выдерживает никакой критики. От Канта осталось определение, что формы — это общее в мышлении, от Гегеля — идея развития форм. А того, что эти определения непримиримы друг с другом, этого формальная логика не замечает.

Предложенное в докладе понимание формы и содержания мышления не похоже на кантовское, не похоже на гегелевское и, тем более, не имеет ничего общего с современным формально-логическим пониманием.

Понятия формы и содержания вводятся в связи с отношением

О — З.С.

Формой называется система (в данном случае — система знаков, в которой выражается, проявляется другая система, в данном случае — определенные стороны объектов), содержанием — то, что проявляется. Таким образом, для нас понятия формы и содержания — соотносительные. Знаки сами по себе не есть форма, а свойства объектов не есть содержание. Знаки становятся формой лишь в связи с определенными свойствами объектов, так же как последние становятся содержанием лишь в связи со знаками. Для нас форма есть всегда форма проявления определенного содержания, а содержание всегда выражено в определенной форме, но в то же время форма никогда не превращается в содержание, а содержание в форму. Можно ли при таком понимании говорить о бессодержательной форме? Нет, это бессмысленно. Если нас спросят: отражает ли форма? — мы ответим: да, конечно, только форма и отражает, или, вернее, то, что отражает, то, в чем отражается, и есть форма. Отражение есть особая связь выражения в форме.

Другое дело, что процессы, действия мышления не отражают. Но они и не являются формами мысли. Можно спорить по существу, упрекая нас за это утверждение. Но проводить исторические параллели бессмысленно, так как, насколько я знаю, различение в мышлении знания и процессов познания встречалось очень редко. Проводить здесь исторические параллели, как это пытается делать В. Межуев — значит смешать в кучу все понятия, смазать все введенные различения.

2. Перехожу ко второму вопросу, который был сформулирован примерно так: что делать с формальной логикой, или, другими словами, как относится «формальная логика» к той логике, о которой я здесь говорил?

Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим эмпирически данный материал, на котором мы исследуем мышление (рис. 9). Это, прежде всего, язык. Язык, как известно, несет на себе ряд функций: он является средством выражения мыслей, средством отражения, но, кроме того, он служит средством общения людей, средством коммуникации. Если мы возьмем язык как таковой, как эмпирически данную реальность и будем исследовать его закономерности, то мы не получим ни законов мышления, ни законов коммуникации. Мы получим закономерности языка как такового, закономерности в которых переплетаются, а вернее, еще не отделены друг от друга закономерности того и другого.

^Рис. 9

Чтобы выявить законы мышления как такового, нужно проделать определенную абстрагирующую работу, нужно найти и выделить мышление в «чистом» виде, взять его независимо от общения, от коммуникации, хотя мышление как таковое независимо от коммуникации реально не существует. И сделать это очень трудно именно потому, что мышление отдельно от коммуникации не проявляется. Но чтобы исследовать мышление, чтобы найти его специфические закономерности, это необходимо сделать.

Точно так же — и это является задачей особой науки, науки о коммуникации — нужно выявить в языке и выделить в «чистом» виде процессы коммуникации. Их нужно взять независимо от мышления, хотя реально независимо от мышления они не существуют.

Таким образом, мы получаем две науки, каждая из которых будет отражать определенную сторону языка. Законы каждой их этих сторон — законы мышления и законы коммуникации — сами по себе, как таковые не будут объяснять язык как реальность, его процессы. Для языка законы мышления и законы коммуникации будут абстрактными, односторонними законами.

Чтобы объяснить язык как таковой, нужно проделать противоположный процесс — процесс синтеза, процесс восхождения от абстрактного к конкретному. Нужно рассмотреть, как взаимодействуют между собой законы мышления и законы коммуникации, как проявляются в реальных высказываниях законы мышления, модифицированные действием законов коммуникации, и как проявляются законы коммуникации, модифицированные действием законов мышления. В результате мы получим новую науку — науку о высказываниях.

Процесс исследования эмпирически данного языка в соответствии с общими принципами развития знания шел таким образом, что сначала были выявлены и зафиксированы в эмпирической форме закономерности высказываний. В этих закономерностях было смешано или, вернее, еще не было отделено все: некоторые закономерности и стороны мышления, некоторые закономерности и стороны процессов коммуникации, некоторые стороны языка как такового. Это и была формальная логика. В настоящий момент задача состоит в том, чтобы отделить процессы мышления и процессы коммуникации друг от друга, исследовать то и другое по отдельности, а затем путем восхождения построить науку о высказываниях.

Что же произойдет с формальной логикой? Ее не будет. Вместо нее будет три науки: о мышлении как таковом, о коммуникации и о высказываниях. То, что называется сейчас формальной логикой, будет сдано в архив и будет храниться там, и мы будем смотреть на нее с благоговением, подобно тому, как мы с благоговением смотрим на наши детские книжки.

В качестве резюме я хочу привести слова Гегеля по поводу формальной логики: «Вышеуказанный же ранее приобретенный материал — уже известные формы мысли — должен рассматриваться как в высшей степени важный подсобный материал (Vorlage) и даже как необходимое условие, как заслуживающая нашу благодарность предпосылка, хотя этот материал лишь кое-где дает нам слабую нить или безжизненные кости скелета, к тому же еще перемешанные между собою в беспорядке» [Гегель, 1937, V, с. 6].

3. Перехожу к вопросам Маркуша. Мне кажется, что они тоже вызваны недоразумением.

Я действительно считаю, что символ приобретает значение. [Знак приобретает значение,] лишь будучи соотнесен (определенным образом) с объектом, его смысл, значение именно в этой соотнесенности, связи. Но отсюда совсем не следует, что значение, смысл слова «капитал» у Маркса, Рикардо и простого агента капиталистического производства одно и то же. Они разные именно потому, что они по-разному соотносятся с действительностью. Это различие в соотнесении включает и то, что одни и те же знаки часто относятся к разным сторонам действительности.

Говоря о простейших формах понятия, я подчеркивал, что знаки находятся в связи не только с представлениями, а через них с объектами, но и в связи с другими знаками. При этом я говорил о простейших бесструктурных формах. Если же мы возьмем более сложные формы, то они соотносятся с представлениями не непосредственно, а опосредованным путем — через другие знаки. Если изображать это схематически, то это выглядело бы так:

^Рис. 10

У простого агента капиталистического производства эта структура проста, и связи между ее элементами носят другой характер, чем у Маркса. Поэтому можно действительно так сказать, что большинство знаков соотносится, прежде всего, не с объектами, а с другими знаками, и эти связи образуют смысл и значение первого знака. Так, например, смысл и значение е образуют, прежде всего, его связи со знаками d₂ и d₃. Их смысл и значение, в свою очередь, образуют связи со знаками d₁, d₄, с₁, с₂ и с₃. Но эти же связи — опосредствованным путем — входят в смысл и значение знака е. И так идет до тех пор, пока какие-то знаки а не соотносятся уже непосредственно с представлениями, с чувственными образами, а через них — с объективной действительностью. Но это не значит, что «значение знака объясняется его же значением», как говорит Маркуш.

Я вообще не ставлю своей задачей «объяснить» значение. Я отвечаю на вопрос: что есть значение? А оно представляет собой систему определенных связей между знаками, которая замещает или выражает связи между элементами объектов действительности. И здесь не получается никакого «круга», потому что, в конце концов, вся эта символическая пирамида опирается на представления и чувственные образы, а через них соотносится с действительностью.

Кроме того, здесь надо отметить другой момент: система знаков определенным образом организует совокупность чувственных образов, связывает их, и, естественно, разные системы знаков в соответствии со способом своего отнесения к чувственному материалу, а через него — к действительности организуют различные стороны одного и того же объекта. У Маркса, Рикардо и простого агента капиталистического производства, имеющих разные знаковые системы, по-разному относящиеся к действительности, отражаются разные стороны этой действительности именно потому, что благодаря структуре своего соотнесения эти системы по-разному организуют разные стороны действительности.

Если взять в качестве объекта исследования не знак е, лежащий в вершине пирамиды, а какой-нибудь промежуточный знак — b или с, то здесь нужно будет говорить не только о тех знаках, через которые рассматриваемый знак соотносится с чувственными образами, но и о тех знаках d, е и т. д., которые он «тянет» за собой. Именно потому, что у различных людей мы имеем знаковые системы различной структуры, именно потому, что в процессе развития науки происходит усложнение знаковых структур, именно поэтому мы говорим о различных, с точки зрения формы, понятиях. И более того, мы ставим задачу исследовать эти различия, исследовать возможные типы связей между знаками.

Это исследование может носить двоякий характер: можно исследовать эти связи как фиксированные, как сложившиеся, как собственно связи, и можно исследовать процессы или действия мышления, посредством которых эти связи устанавливаются, или процессы, действия, посредством которых мы переходим от одних знаков к другим.

Возьмем, к примеру, несколько предложений:

1. Кислота содержит водород.

2. Золото — металл.

3. Париж больше Сен-Клу.

4. Парта черная.

Совершенно очевидно, что слова в этих предложениях связаны по-разному. И эти различия в связях надо исследовать и привести в какую-то систему. Мы взяли самые простые примеры, но то же самое имеет место и в самых сложных. Совершенно очевидно, что геометрия Гильберта, изложенная аксиоматически, и «Капитал» Маркса построены различно, то есть отдельные части этих теорий связаны по-разному, и эти различия в принципах построения нужно исследовать.

Пока я хотел бы обратить ваше внимание на то, что одни из этих связей являются отражением объективных связей вещей, другие — представляют определенные принципы организации знания, которые не имеют ничего общего со связями свойств объектов и определяются, по-видимому, процессами коммуникации.

Возьмем в качестве примера родовидовое определение. Его структура может быть изображена формулой:

А — аB

Если мы начнем последовательно определять роды, то получим:

А — аB, B — bC, C — cD, D — dE и т. д.

В ходе этих определений мы раскрываем в определенном порядке и в определенной связи свойства предмета А. В итоге получаем:

А — аbcdE

Зададимся вопросом: отражает ли эта последовательность и связь свойства предмета А действительные связи между этими свойствами в самом предмете? Очевидно, нет. Эта структура понятия о предмете А построена искусственно, так, что мы последовательно переходим от свойств, присущих узкой группе предметов к свойствам, присущим все более и более широким группам. Таким образом, здесь мы имеем принцип связи, не имеющий ничего общего с принципом связей в самой действительности.

Точно так же исследование «Капитала» Маркса показывает, что там перемежаются связи сосуществования со связями развития, что, конечно, не может иметь аналога в самой действительности[101].

Наконец, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что исследование и классификация существующих типов связи между абстракциями и есть, по-видимому, то, что называется исследованием категорий, а сами эти различные типы связей и есть категории. Таким образом, мы совсем не отвергаем необходимости исследовать категории, а только указываем действительное место и удельный вес этой задачи среди других задач науки логики. Кроме того, мы подчеркиваем, что анализ и классификация этих типов связи — категорий — только тогда будут иметь реальное значение, когда они будут дополнены исследованием тех действий или процессов мышления, с помощью которых эти связи, во-первых, вырабатываются, а во-вторых, соотносятся с объективной действительностью. Это, естественно, предполагает отделение объективных структур понятия от структур соотнесения[102].

4. Был задан вопрос: откуда мы знаем, какие приемы применять в случае еще не познанного объекта? Если нам дан еще совсем не исследованный объект, то мы, прежде всего, сравниваем этот объект с другими и путем чувственного сравнения находим ряд его свойств. Таким образом, мы получаем уже объект, некоторые стороны которого известны. С другой стороны, знание приема всегда включает указание на условия его применения. Если в объекте обнаружены такие-то и такие-то свойства, то остальные свойства нужно или, вернее, можно выявлять с помощью таких-то и таких-то приемов — так формулируется знание о приеме. Это, конечно, не исключает возможности ошибок и неудач. Вообще, принцип проб и ошибок полностью действует и в мышлении. Только в практике мы можем проверить и проверяем правильность выбранных приемов исследования.

5. Был задан вопрос: как формируется сложное знание, как связываются в систему различные стороны рассматриваемого объекта, выделенные в абстракциях? Ответ: по-разному в различных случаях, в зависимости от характера исследуемого объекта. Как это происходит в определенных случаях — это и надо исследовать. После того, как мы это исследуем и сформулируем закономерности этого процесса, мы сможем действовать, исходя уже не из самого объекта, а из общего принципа, и при этом сможем во многих случаях получать правильный результат. Но и здесь возможны ошибки, и здесь единственный критерий истинности — практика.

6. В. Дубовской задал вопрос: чем определяется характер приемов, зависят ли они от физиологических процессов в мозгу? От физиологии ни в коем случае не зависят. Характер приемов зависит от характера исследуемых объектов. В процессе частного, конкретного исследования характер применяемых в данном случае приемов зависит от уже имеющегося знания об используемых объектах.

7. Н. Алексеев задал вопрос: как точно выделить процесс? Такая задача в исследовании не встает. Всякий процесс бывает нам дан как объект исследования, как та или иная единичная реальность.

8. М. Мамардашвили спрашивает: абсолютна ли простота операции? Нет, безусловно не абсолютна. Тот или иной процесс мышления выступает как простой в определенной связи исследования, в другой он может оказаться сложным.

9. В. Костеловский спрашивает: что должна изучать логика, каковы ее границы, должна ли она изучать, например, представления? Он спрашивает: различаю ли я понятия и представления?

На первый вопрос я ответил в первом пункте доклада: логика должна изучать познающее мышление. Представления как таковые логика не изучает, но от понимания процессов представления зависит понимание многих сторон самого мышления, и если психология не даст удовлетворительной теории процессов представления, нам, логикам, придется заняться и этим. Представления и понятия различаю.

10. Спрашивают: как связываются в способ приемы, операции в прием? Если речь идет об общем принципе связи операций в прием и приемов в способ, то здесь можно сказать только одно: в прием связываются те операции и таким образом, чтобы можно было исследовать заданный объект. То же самое — в отношении способа.

Если же речь идет о связях в определенных, конкретных приемах и способах, то, чтобы ответить на этот вопрос, надо исследовать эти конкретные приемы и способы.

Обсуждение

Межуев В.: Мне кажется, что в докладе Щедровицкого есть ряд ошибочных положений. То, что изложено в докладе, в целом не отличается от формальной логики, ибо те исходные принципы, на которых строится последняя, сохраняются и здесь. Но формальная логика недостаточна, и поэтому надо развивать диалектическую логику. Щедровицкий же предлагает худший вариант формальной логики — логистику[103].

Он разделяет процесс мышления на знание и познание, но делать это нельзя. Определяя знание как соотнесение, Щедровицкий высказывает довольно тривиальную вещь. Но весь вопрос в том, что соотносится с предметом. Щедровицкий указывает, что такими элементами, соотносимыми с объектами, являются символы, то есть буквы, из которых состоят слова. Но тогда он не имеет никакого права говорить об отражении. Так как символы не есть отражение предмета, а только обозначения, то поэтому, когда Щедровицкий дальше анализирует функции символов, то он анализирует не процесс отражения (ибо символы не есть отражение), а только название предмета. Но при таком понимании отражения мы оказываемся неизбежно на позициях теории иероглифов.

Как стоит вопрос об отражении? В истории философии его анализ шел с двух сторон.

1. Анализ отражения с точки зрения содержания (французские материалисты).

2. Анализ отражения с точки зрения формы (вся немецкая классическая философия).

Диалектическая же логика анализирует отражение, рассматривая форму и содержание в единстве. Поэтому процесс познания нельзя делить на знание и познание. Что, например, в «Капитале» есть знание, а что познание?

Одним из основных пороков доклада, на мой взгляд, является то, что в нем постулируется попытка рассматривать вопрос о том, что отражают приемы мышления вне зависимости от содержания.

В чем видит Гегель формализм формальной логики? В том, что формы мышления изучаются вне связи между собой, как случайные. Таким образом они выступают как внешние, субъективные, в них не заключено знание предмета. По этому основанию шло разделение на онтологию и формальную логику. У Гегеля это все объединяется, то есть категории и учение о знании и т. д. Делается это им не чисто механически. Он, например, пытается раскрыть суждение как форму, прежде всего, в связи с вопросом о том, какое знание в нем содержится. А из этого вытекает и принцип классификации суждений. В формальной логике они перечисляются как равноценные. У Гегеля основной принцип классификации — это познавательная ценность суждений, то есть он рассматривает их не только с точки зрения мыслительных форм, но и с точки зрения того, какое знание о предмете содержится в этих формах (единичное, особенное или всеобщее).

Категории у Гегеля есть знание о субъекте и знание об объекте, то есть основной принцип Гегеля состоит в том, что формы мышления должны изучаться в связи с содержанием. Он показывает, в чем состоит содержание таких приемов, как анализ, синтез, показывает, что анализ есть восхождение от единичного к особенному и от особенного ко всеобщему.

Формальная логика, которая изучала формы мышления вне их отношения к объекту, подходила к вопросу метафизически, но, одновременно, она подходила к вопросу и эмпирически, ибо она пыталась просто описать имеющиеся налицо формы мышления. Та же самая линия проводится и в докладе Щедровицкого. Эта же мысль есть и у Зиновьева. Возьмем, например, его пример с отрубанием головы у лошади. Зиновьев говорит, что если мы хотим изучить, например, лошадь и для этого расчленяем ее (например, отрубаем ей голову), то сама операция по расчленению лошади не отражает свойств лошади. Но в мышлении это не так. Пример с отрубанием головы показывает, что здесь делается попытка подойти к исследованию мышления чисто внешним способом.

Для нас, марксистов, изучение приемов мышления имеет ценность только в том случае, когда изучение этих приемов дает возможность изучения предмета, то есть приемы не только должны указывать, что надо делать, но и указывать, как это делать.

Под формой мышления я понимаю связь понятий, которая изучается и формальной, и диалектической логикой. В формальной логике эта связь изучается не на основе отношения мысли к объекту. В диалектической же логике формы мысли должны изучаться в их отношении к объекту, то есть должны изучаться категории. Современная логика есть диалектическая логика категорий, а Щедровицкий же, по существу, идет по пути формальной логики.

Давыдов В.: В своем докладе Щедровицкий стремился очертить круг проблем, являющихся специфическим объектом логики как научной дисциплины. Ясно, что логика изучает мышление. Но мышление имеет много сторон, много свойств и изучается не только логикой, но и психологией, и педагогикой и т. д. Какой же аспект мышления изучается логикой? В чем действительность логического?

Мне думается, что в рассматриваемом докладе мы не находим достаточно определенного и убедительного ответа на этот вопрос. Автор строил свое представление о логическом на основе анализа ряда мыслительных операций, но все дело в том, что эти операции как факты мышления имеют синтетическую структуру, и что в них логическое — это еще необходимо выяснять, а не отождествлять сам факт мыслительной операции с логическим.

Мне думается, что анализ природы логического следует начинать с рассмотрения функций мышления как особой формы субъективной деятельности человека. И здесь можно отметить следующее. Всякое содержание действительности входит в сферу мышления тогда, когда оно становится мыслью. Мысль — это кирпичик того содержания, которое обеспечивает возможность мыслить о предметах и явлениях мира. Что такое мысль? Известно, что любая мысль выражается в слове, и только в словесной оболочке некое содержание является содержанием мысли. Почему так?

Я полагаю, что причину этого обстоятельства, а также и природу мысли следует искать в ситуации ее происхождения как общественного явления. Действительно, условия человеческой жизнедеятельности таковы, что каждый человек должен (и может) использовать познавательный опыт других людей. Очевидно, что опыт одного человека может быть передан другому посредством слов. Но это означает, что один человек посредством языка восстанавливает для другого определенное положение вещей, которое недоступно последнему для непосредственного созерцания. А этот «другой человек» должен в своем сознании сконструировать ту действительность, которая передается ему в формах языка, — и тем самым «знать» и оперировать тем, что ему непосредственно, чувственно не дано.

Итак, есть действительность сообщения знания о непосредственном. И в этом процессе возникает опосредованное знание, фиксируемое в формах языка. Последнее и есть мысль.

Мысль — это определенное положение вещей, непосредственно созерцаемое одним человеком и сообщаемое посредством языковых форм другому, который конструирует передаваемое содержание без его непосредственного созерцания.

Мысль как форма знания возникает в ситуации сообщения. И действительность ее возникновения предполагает:

— во-первых, определенные закономерности «рассечения» чувственной действительности с целью сообщения о ней другому человеку;

— во-вторых, определенные закономерности самого процесса сообщения (передачи) расчлененного содержания другому человеку;

— в-третьих, определенные закономерности, по которым в словесной форме полученный «другим человеком» материал конструируется так, чтобы совпасть с первичной картиной, подлежащей сообщению.

Очевидно, что закономерности указанного процесса являются закономерностями переработки чувственного содержания в мысль как особую форму знания.

Вначале это знание возникает между двумя (тремя и т. д.) людьми, но затем ситуация его возникновения сочетается с деятельностью одного человека, совмещающего в себе как передающего, так и принимающего субъектов.

Указанная деятельность является, как мы полагаем, действительностью, изучаемой формальной логикой в собственном смысле этого слова.

Все ее положения, сформулированные на сей день, имеют отношение именно к действительности возникновения форм мысли в процессе сообщения (закон тождества и закон противоречия, закон исключенного третьего и закон достаточного основания). Попытаемся объяснить это.

Возьмем закон тождества. О чем он говорит? Что он требует? Он требует, чтобы слова и термины («понятия»), употребляемые человеком в процессе сообщения (в споре, в дискуссии, в изложении), имели одно и то же содержание. Это означает, что один человек может «понять» другого (то есть однозначно сконструировать по его словам передаваемую, сообщаемую действительность) только в том случае, когда содержание слов («понятия») употребляются однозначно, без колебания составляющих моментов. Не нужно какой-либо проницательности, чтобы понять существенный смысл и значение этого весьма простого и элементарно-общего требования, без которого невозможен процесс передачи знания и его усвоения (конструирования) тем человеком, для которого оно предназначено.

Вместе с тем соблюдение этого закона находится в относительной независимости от истинности передаваемого содержания; здесь требуется однозначно передать знание, а какое оно — истинное или неистинное — это не в компетенции рассматриваемого закона.

Далее. Закон противоречия: нельзя одновременно и отрицать, и утверждать Р для одного S (то есть несовместимы утверждения «S есть Р» и «S не есть Р»). В логической литературе высказано много соображений относительно смысла этого закона и относительно его связи с положениями диалектики. Но нам кажется, что его анализ весьма просто выясняет его действительное назначение, если он проводится в плане высказанного выше соображения о «сообщении». Дело в том, что суждение (форма суждения) возникает в процессе сообщения (в суждении утверждается некое положение вещей) и без однозначной связи S и Р невозможно какое-либо утверждение.

«S есть Р» — это утверждение наличной связи, и в этот момент с ним несовместимо «S не есть Р», ибо последнее разрушает утверждение первого порядка, ликвидируя форму суждения как таковую.

«S не есть Р» — это утверждение отсутствия связи S и Р, и в этот момент несовместимо «S есть Р», ибо оно разрушает утверждение первого порядка, разрушает суждение о возможном отсутствии связи — и разрушает тем, что вводит колебание, сомнение в самый процесс производства формы суждения.

Если это разрушение происходит, то есть нарушается закон противоречия, то человек вообще оказывается без знания, выраженного в форме суждений, а следовательно, он лишается возможности мыслить об определенном содержании, то есть лишается возможности установить, истинно или ложно то или иное утверждаемое положение вещей.

Совместимо или несовместимо такое положение вещей в их истинной, объективной действительности, которое выражается суждениями «S есть Р» и «S не есть Р», — это решается в процессе мышления об объективном положении вещей. И к процессу этого мышления закон противоречия отношения не имеет. Но мыслить можно все-таки благодаря тому, что на основе этого закона создано знание в форме суждений.

Подобные же положения можно вывести и для других законов формальной логики. Эти законы регулируют процесс сообщения знания, то есть процесс возникновения, построения таких его форм, которые позволяют осуществляться работе познающего мышления.

Наряду с этим необходимо указать, что законы формальной логики, известные на сей день, раскрывают процесс сообщения лишь в самой общей форме — в форме самого первого приближения к действительности, которую они призваны раскрыть. Поэтому формальная логика — наука с большим будущим, ибо ее открытия, известные к настоящему времени, весьма малы по сравнению с объемом и сложностью тех проблем, которые открываются перед нею при изучении действительности речевого общения как действительности возникновения понятий, суждений и других форм знания, служащих предпосылками для самого процесса познающего мышления, то есть мышления, вскрывающего посредством понятий, суждений и тому подобных форм действительное, истинное положение вещей.

В свою очередь, сам процесс познающего мышления, призванный духовно воссоздать в системе понятий, суждений истину предмета, имеет свои особые закономерности. Они суть закона теоретического воссоздания объективного содержания, как оно существует вне и независимо от человека и от суждений о нем. Изучение закономерностей теоретического мышления — задача категориальной логики, то есть объективной логики в гегелевском смысле слова. Именно эта логика определяет, исходит и изучает ту систему категорий действительности, которые, став категориями мышления, отражающего всеобщие моменты бытия, обеспечивают конкретное, специфическое (истинное) знание изучаемой действительности. Эти категории отражают узловые моменты развития — становления бытия любой вещи. Только изучая эти категории («бытие» — «становление» — «качество» — «количество» и т. д.) как категории познающего мышления, отражающие всеобщие особенности объективной действительности, логика формулирует закономерности процесса познания истины, то есть той работы теоретически мыслящей головы, которая, определенным образом перерабатывая чувственные данные, приводит к истинному знанию предмета.

Именно категориальная логика обнаруживает диалектику процесса познания, диалектическую зависимость между его категориями. Формулируя законы диалектического мышления (то есть такого мышления, которое познает диалектику предмета), эта логика обслуживает все другие науки, в том числе и формальную логику, которая изучает действительность возникновения форм мыслительного знания о вещах — а эта действительность, как и любой другой объект, возникает, развивается и функционирует также диалектически. Чтобы ее познать, требуется раскрытие конкретной диалектики возникновения, становления и последующего функционирования мыслительных форм знания.

Итак, по нашему мнению, в процессе реального мышления можно выделить две взаимосвязанные, но все же различные стороны, являющиеся объектами двух логических дисциплин — формальной логики и категориальной логики (диалектики в собственном смысле этого слова).

Формальная логика изучает возникновение, развитие, взаимодействие мыслительных форм знания (понятий, суждений и т. д.), то есть таких форм знания, которые позволяют оперировать (позволяют «брать») любым содержанием в процессе мышления, в процессе воссоздания истины предмета. Предметное содержание должно приобрести определенные формы, чтобы стать объектом мыслительного, познающего процесса.

Есть все основания полагать, что сами формы мысли возникают и воспроизводятся в процессе передачи (взаимосообщения) знаний, то есть внутри речевой действительности.

Являясь предпосылками самого процесса теоретического мышления, мыслительные формы, по нашему мнению, хотя и имеют относительную самостоятельность по отношению к последнему, но все же полнокровное и полное свое развитие приобретают в процессе теоретического мышления, а не до него и не независимо от него, как это можно было бы считать, если не видеть в них предпосылки теоретического, объективно-познающего мышления.

Познание этих форм мыслительного знания только тогда является истинным, когда оно является диалектическим, ибо в мыслительных формах, как и во всех других явлениях природы, общества и мышления, развитие происходит диалектически.

Категориальная (объективная) логика изучает возникновение, развитие, взаимодействие категорий мышления, познающего истину объекта, то есть его конкретное, действительное содержание. Познающее мышление оперирует чувственным содержанием, фиксированным в формах понятия, суждения и т. п., то есть содержанием, поднятым до мыслительного уровня. Но его задача состоит в том, чтобы мыслительное движение этого содержания привести в объективное соответствие с движением объекта, то есть привести к тому, чтобы система мыслительного знания отражала конкретное, истинное, специфическое содержание предмета. Движение мыслительного материала приводит к последнему только тогда, когда оно осуществляется на основе категорий, фиксирующих, отражающих всеобщие формы развития любого предмета. Это категории действительности, но только став категориями мышления, они позволяют последнему привести чувственный материал (чувственный материал в мыслительных формах) в соответствие с объектом.

Познавая эти категории научного мышления (а только научное мышление — действительно теоретическое, познающее мышление), логика, с одной стороны, раскрывает всеобщие закономерности бытия, а с другой стороны, процесс превращения их в категории мышления и процесс использования их в познании. Нам кажется, что в плане проведенного разделения логических проблем можно осуществлять содержательное исследование вопросов, возникающих перед наукой логикой.

Теперь несколько слов о частных сторонах доклада. Автор выдвигает принцип соотнесенности одного содержания к другому как существеннейший момент познания формальной стороны знания. Я думаю, что формулирование этого принципа — дело исключительной важности. Но, к сожалению, в докладе не развито само содержание этого принципа. А то, что этот принцип требует еще раскрытия, выступает отчетливо в следующем вопросе: можно ли отнести мыслительное содержание к чувственному? Будет ли здесь прямое совпадение? Очевидно, что нет, ибо в мыслительном содержании определенные моменты чувственного содержания уже сокращены (и докладчик справедливо и метко указывал на факты такого сокращения). Кроме того, само сокращение некоторых сторон чувственного содержания обеспечивает логическим формам возможность выражения таких сторон действительности, которые чувственно из предмета взяты быть не могут. Например, чувственно «схватить» скорость в 300 000 км/сек нельзя, а мышлением — можно и должно[104]. Наши исследования происхождения понятия числа у детей показывают, что это становится возможным благодаря специфическим сокращениям внутри мыслительного действия, но таким сокращениям, за которыми сохраняется особый тип отнесения мыслительного содержания к действительности.

В заключение я хотел бы отметить исключительную плодотворность того направления исследований, которое указывалось докладчиком, — пусть оно выражено пока в общей форме. Это и естественно, ибо только система конкретных логических исследований может плодотворно реализовать верную линию подхода к предмету.

Маркуш Ю.: 1. Логика, которую характеризовал Щедровицкий, объясняет лишь отдельные мыслительные операции и может помочь лишь при выполнении таких операций, но вовсе не дает знания о характере всего процесса теоретического мышления в целом.

2. Чем сложнее процесс исследования, чем больше он принадлежит сфере действительно теоретического познания, тем меньше может охарактеризовать его понятие операции, тем более формальной, а поэтому и бесполезной для исследователя является эта характеристика (как, например, характеристика сложных процессов исследования в молекулярно-кинетической теории посредством понятия операции «вложения»).

3. Исчезает сама специфика предмета исследования — теоретического мышления. Для этой логики всё есть мыслительная операция, всё — предмет исследования логики (в том числе, например, «чувственно-объектное» сравнение). Но даже если исключить процессы отражения такого рода и взять только самые сложные мыслительные операции, то и в этом случае, поскольку они взяты сами по себе, они не являются операциями теоретического мышления.

4. Все это следствия неправильного выбора исходной точки: разделив теоретическое мышление на знание и познание и рассматривая одно в отвлечении от другого, Щедровицкий разрывает ту связь, которая и составляет сущность теоретического мышления. Любое положение, вырванное из системы научного знания, где оно представлено как результат движения теоретической мысли, не есть уже само по себе положение теоретического мышления.

5. Сам чисто аналитический метод исследования — именно, рассечение предмета на «далее неразложимые части» — ведет к потере самого предмета исследования.

6. Основной недостаток этой логики — она не есть философская наука, она стоит в стороне от основных вопросов философии, которые предполагаются решенными вне рамок этой логики (это вопрос о роли практики, об истине и т. п.); считается, что все эти вопросы не должны исследоваться в логике.

Щедровицкий Г. П.: 1. Вы постоянно употребляете понятие «теоретическое мышление». Что Вы понимаете под теоретическим мышлением? Чем теоретическое мышление отличается от нетеоретического? Другими словами, в чем специфическое свойство теоретического мышления?

2. В своем докладе я говорил о задачах логического исследования. В этой связи вопрос ставился так: что именно и в какой форме нужно вычленить в данных нам, исследуемых нами единичных процессах мышления для того, чтобы можно было анализировать любой процесс мышления и обнаружить в нем ошибки, если таковые имеются? Очевидно, что стороны, вычленяемые в предложенных мною понятиях, должны быть сторонами общими или, во всяком случае, они должны удовлетворять требованию, чтобы с их помощью мы могли разложить ряд процессов мышления. Одним словом, это должен быть тот аппарат понятий, на основе которого мы будем анализировать конкретные процессы мышления.

Вы считаете, что те операции, приемы и т. п., о которых я говорил, даже если их можно обнаружить и вычленить, ни в коем случае не смогут претендовать на общность. То, что здесь выступает так, в другом случае выступает иначе, говорили Вы и приводили в качестве примера операцию «вложения». Одним словом, Вы считаете, что на основе этих понятий построить науку логику нельзя. Что Вы предлагаете взамен? Что именно должна искать и вычленять в процессах познающего мышления логика? В чем эти стороны должны выражаться? Можете ли вы привести хотя бы один пример понятия, входящего, с вашей точки зрения, в «аппарат» логики?

3. Отрицая целесообразность расчленения мышления на знание, образы и процессы, деятельность, познание, вы говорили, что такое расчленение уничтожает всякую возможность правильного исследования мышления. Отрывая то, что движется, от движения, мы закрываем себе возможность исследовать как то, что движется, так и само движение. В этой связи встают вопросы:

а) всякое ли выделение сторон в абстракциях есть «разрыв»?

б) если нет, то почему вы считаете, что в своем докладе я «разрываю» эти два момента?

в) можете ли вы привести пример, когда такое расчленение мышления мешает решению задачи?

4. В конце своего выступления вы отметили, что общие принципиальные вопросы диалектического материализма, такие как вопрос о практике, вопрос об истине и другие не только отсутствуют в докладе, но и вообще никак не определяют решения конкретных вопросов. Можете ли вы указать, при решении каких именно вопросов это сказалось и как нужно было бы решить правильно эти вопросы в свете указанных вами принципиальных положений диалектического материализма?

Мы говорим об образе как о знании, то есть о том, что в логике называют содержанием мысли (по форме это есть связи высказываний). «Образ», рассмотренный чисто формально, есть замещение объекта на символы, то есть со стороны выражения и только. Образ, рассмотренный как знание, содержательно, есть соотнесение с объектом символического выражения («заместителей» сторон объекта).

Алексеев Н.: В докладе Щедровицкого общий анализ мышления расчленяется на две части, обособленные в известной степени друг от друга: анализ мышления как знания и анализ мышления как познания, как действия.

Для анализа мышления как познания, действия докладчиком выдвигается ряд понятий: процесс, операция, прием, способ, алфавит. Взятые в целом, эти понятия образуют определенную систему, определенный метод исследования. Идея этого метода заключается в следующем: возможно разбить реальное мышление (или более точно осознать, представить) как какой-то ряд простейших действий, совокупность и комбинация которых дают более сложные мыслительные действия. Отсюда задача: вычленить эти действия и дать правила, законы их группировки в устойчивые образования, которые уже называются приемами мышления. Соответственно, центральным понятием является понятие операции как простейшего мыслительного действия, а главной идеей — идея алфавита.

Здесь нужно четко различать две проблемы: первая задача состоит в том, как выделить эти простейшие операции, вторая — как исследовать законы комбинации операций. Надо сказать, что решение этих вопросов в докладе лишь намечено, а вторая задача по сути дела не поставлена.

Как намечено решение первой проблемы? Перед исследователем, анализирующим мышление как результат определенной деятельности, имеются определенные, зафиксированные результаты мышления, если так можно выразиться, определенные отрезки мышления. Он начинает именно с такого отрезка, куска. Исходным материалом здесь является сам этот отрезок. Соответственно, первое исходное понятие, которое он вводит, — понятие, характеризующее объект его деятельности. В данном случае введено понятие процесса. Это понятие должно быть наиболее широким, включать в себя наибольшее количество возможных случаев. Однако и здесь необходимо ввести определенное ограничение, а именно определить процесс не просто как любой кусок, отрезок мышления, а как отрезок мышления, направленный на решение определенной в данном случае задачи. Дальнейшее исследование состоит в том, что мы разбиваем эту задачу на ряд более простых и двигаемся так до тех пор, пока задачи не становятся неразложимыми. Элементарные процессы, направленные на решение этих задач, уже называются операциями. Проделывая эту работу над все новыми процессами мышления, мы получаем все новые операции мышления. Однако, с другой стороны, мы встречаемся с уже выделенными ранее операциями. Выделенные операции нумеруются в алфавите. Таков общий план получения операций.

В этой связи возникает ряд очень больших трудностей, характерны из них две: как далеко возможен конец деления, то есть где критерий дальнейшей неразложимости, и вторая — возможно ли дать ограниченную группу операций, то есть будет ли алфавит иметь конечный состав. Эти затруднения отражают характер самого метода, носящего описательный, эмпирический характер. В данном случае метод начинает перерастать себя, он уже не работает и не может решить эти трудности. Алфавит операций должен строиться из некоторых выделенных и зафиксированных принципов. Каковы будут эти принципы — сейчас нельзя дать ответа. Некоторые из них, возможно, будут выделены в процессе эмпирического движения вниз (процесс — операция). Различие в этих принципах дает возможность строить различные алфавиты, но они будут вполне определенными и законченными совокупностями операций, где не будет вышеуказанных трудностей, а встанут другие вопросы, например, возможность применения данного алфавита. Задача будет стоять в разработке наиболее полного и совершенного алфавита. Но это уже будет решаться на других методологических позициях и, соответственно, потребует иной системы понятий.

Решение второй проблемы (проблемы приема) в докладе намечается сходным путем. Проделав движение вниз (процесс — операция), мы начинаем обратное движение, восстановление исходного процесса из операций. Вся схема предстает в следующем виде:

процесс — операция — прием

Поэтому прием можно определить, с одной стороны, как результат проделанной нами работы, то есть как познанный процесс (разложенный и вновь восстановленный). Но это определение скрадывает дальнейшие задачи, хотя и является в плане всего метода наиболее правильным (об этом ниже). Другое определение: прием — определенная совокупность операций, где задана их внутренняя координация (количество операций, какие это операции, порядок; возможно, нужно будет ввести еще и другие характеристики).

Но это определение уже выводит за рамки предложенного метода. Здесь возникают те же неразрешимые трудности, с которыми мы столкнулись, стремясь упорядочить операции в алфавит. Они являются следствием того, что движение вверх носит тот же самый эмпирический, описательный характер. Количество приемов не ограничено, так же как не ограничен сам объем приема, под него можно подвести и весь способ, и отдельную операцию. Грани стираются. Разрешение этих трудностей возможно только уже на новой основе, которая предполагает упорядочение операций в алфавит, исходя из некоторых зафиксированных принципов. Комбинирование операций в приемы также должно строиться по определенным выделенным принципам, законам. Как видно, такое построение требует уже другой системы понятий, выводящей за пределы предложенного метода. Нужно учитывать, однако, что эти принципы и законы, по крайней мере некоторые из них, будут выявляться именно из разработки предложенного в докладе метода.

Какое же место должен занимать метод, предложенный в докладе? Рассмотрим его в целом и установим определенную субординацию выдвинутых понятий. Центральным понятием, на наш взгляд, является понятие операции, исходным же понятием будет понятие процесса. Действительно, все остальные понятия определяются через процесс, и в этом смысле наиболее правильным будет определять прием как познанный процесс (см. ниже). Это различие центрального понятия (выражающее основную идею через алфавит) и исходного понятия накладывает отпечаток и на сам метод. В связи с тем, что исходное понятие несет описательный, эмпирический характер, сам метод выступает как описательный и эмпирический. С другой стороны, задача, поставленная в центральном понятии и понятии приема, не может быть решена эмпирическим путем и требует для разрешения принципиально иных установок.

В то же время важно отметить, как уже подчеркивалось, что новые принципы вырабатываются в старом методе. Отсюда ясны значение и рамки предложенного метода. Он является необходимым условием для решения постановленных проблем, он дает основания для их решения. Само же решение в полной форме дается уже в новых основах. Но он характерен не только для начала, но будет необходим и в случаях перестройки уже построенных систем. В данный момент большое значение имеет именно его полное развертывание для получения необходимых для дальнейшей работы оснований, так как это еще не проделано. Несомненно, что такая работа приведет к развитию предложенного метода, появлению новых понятий, отражающих определенные моменты, идеи метода. Короче, нужна его развертка.

Нужно отметить, что в дальнейшем понятие операции и приема в связи с новой постановкой вопроса необходимо будет очистить от определений через процесс.

Мамардашвили М.: Доклад Щедровицкого по своему общему замыслу представляет собой, на мой взгляд, попытку учесть в исходных пунктах логического исследования и строящейся на этой основе логической теории проблемы, возникающие при исследовании сложных объективных связей, характеризующих современное научное мышление. Для анализа этих проблем, этого материала и вводятся докладчиком понятия: операция, прием, способ мышления, а также различение между двумя сторонами мышления: мышление как процесс и мышление как знание.

В этой связи мне не совсем понятны расхождения, которые видит Маркуш между своей точкой зрения и точкой зрения докладчика (во всяком случае, если судить по тому, что излагал Маркуш в качестве позитивного решения вопроса). Маркуш различал в науках принципы построения теории и имеющиеся налицо знания, говоря, что на определенном этапе накопление знания приводит к изменению принципов построения теории, затем снова накопляются знания и т. д. По существу, в этой форме проводилась мысль, что мышление исторически развивается, что возникают новые способы познания, новые способы расчленения предмета науки («принципы построения теории»).

Но это как раз и есть тот эмпирический материал, который подлежит объяснению. Докладчик предлагал понятия: операция, прием, способ мышления для объяснения именно этого эмпирического материала. Речь шла о том, что выделение в мышлении связи «операция — прием — способ» ставит своей задачей расчлененно представить изменения в способах познания и сами эти способы познания, выделить в них какие-то вполне закономерные логические связи и зафиксировать их в строго определенной схеме или схемах.

Маркуш упрекал докладчика в формализме, выдвигая в противовес содержательный момент, то есть то, как выступает объект в процессе познания и как он этот процесс определяет. Здесь я опять не вижу расхождения, а только недоразумение.

Ясно, что понятия «содержательной логики» вовсе не означает, что логика как содержательная (а логика марксизма именно такова) включает в себя весь объем знания о всевозможных объектах и толкует об их эмпирических свойствах. Это понятие означает лишь особую связь содержания и формы мышления, означает новый и особый способ анализа мыслительной формы (следовательно, здесь совсем иные понятия «формы» и «содержания» мышления).

А именно: мыслительная форма (связь) только и может быть выявлена и зафиксирована как нечто закономерное в соотнесении со связью объекта (а не с эмпирическими свойствами объектов), которую данный процесс мышления воспроизводит. Как раз такие процессы мышления, которые являются средством, приемом раскрытия определенных объективных связей, нас и интересуют. Например, если дана объективная связь «Т — Т» (товар — товар), которая, если подходить философски и брать связь как обобщенную, типическую, является реальным отношением двух отдельных, в котором проявляется какое-то другое отношение (то есть дана объективная связь: «форма — содержание»), то в процессе ее отражения нас будет интересовать именно та связь логических действий, которая является средством, приемом раскрытия данной объективной связи («форма — содержание»). Именно эта схема мышления, являющаяся средством расчленения такой-то объективной связи и, следовательно, с ней соотносимая и от нее зависящая, обозначается как прием, или форма мышления. Выделив такую мыслительную схему, мы можем сказать, что там, где имеет место такая-то объективная связь (в данном случае отношение как форма проявления другого отношения), применима и данная мыслительная схема.

Все это весьма реальный учет объекта. Упрек в формализме бессмыслен, кроме всего прочего, еще и потому, что данной мыслительной схемы (приема) как таковой вообще не существует вне отношения к объективной связи; вне этого отношения даны просто отдельные элементы мышления. Вот в каком смысле речь идет о приемах.

А понятие «операции» означает лишь, что прием имеет состав, то есть состоит из каких-то простейших мыслительных элементов, связь которых образует структуру приема. Внутри того мыслительного образования, рамки которого очерчены приемом, имеют место различные действия мышления — операции (сравнение, сопоставление и т. п.).

В докладе, на мой взгляд, вовсе не заключалась мысль, что анализировать мышление можно, анализируя простейшие операции вне всякого отношения к объекту, а лишь произвольно их комбинируя. Такая мысль означала бы отказ от анализа мышления вообще. Но тот факт, что некоторыми доклад был воспринят именно так, основывается на некоторых недостатках самого доклада. А именно: докладчик, остановив все свое внимание на общих понятиях логики, не дал расчленения областей конкретно-эмпирического исследования, где встают логические проблемы, требующие применения этих общих понятий (имеются в виду различные способы познания, выступающие в различных областях, в зависимости от различий объектов).

Таким образом, исчезло отношение выделенных общих понятий именно к тому материалу, который они должны расчленять. О том, что это получилось не в силу сознательной концепции автора, говорит тот ряд примеров, который приводился в начале доклада. Автор исходил как раз из определенного материала, но в дальнейшем, при переходе к анализу понятий — операция, прием, способ мышления, — эта связь с материалом была ослаблена. Поскольку при оставлении в стороне реальных областей исследования и их различий (физика, химия, политэкономия и т. п.) выпало отношение к объекту, то и возникла видимость формализма, то есть анализа, комбинации элементов мышления (операций) вне связи с объектом.

С другой стороны, автор, на мой взгляд, слишком увлекся своей идеей «алфавита логики» и идеей анализа мышления в целом путем восхождения. Во-первых, еще рано (пока нет достаточного материала) говорить об «алфавите операций», а во-вторых, раз уже поставив такую задачу, нужно сознавать, что мы будем иметь в результате. Мне кажется, что знание алфавита и всех возможных связей между операциями вовсе не дает нам знания действительных способов познания, точно так же, как анализ свойств чисел в абстрактной теории чисел не дает нам знания той конкретной связи, в которой эти числа выступают в том или ином математическом исчислении. Нарисовав слона, не стоит принимать его за верблюда.

В самом деле, если вычленен прием А, в котором в качестве состава были выявлены операции α, β, γ, δ и вычленен прием В с составом β, ρ, μ, δ, то видно, что в обоих приемах есть общие элементы (операции), стоящие, правда, в различной связи и в различной последовательности. Это говорит лишь о том, что мышление, по существу, едино и самые различные его формы состоят из общих простейших элементов и, конечно, на каком-нибудь этапе логического исследования, когда будет накоплен значительный материал по логике эмпирического исследования, может встать задача выделить эти элементы (операции) из данной конкретной логической связи (приема), отвлечься от того, как они выступают в данном конкретном логическом образовании, и проанализировать их как таковые в особой теоретической связи (и такая задача вполне разумна). Но очевидно, что они не будут обладать всеми теми свойствами, которыми они обладают в конкретной связи приема, и сохранят лишь те свойства, которые им присущи как таковым. Извлеченные при таком анализе логические связи вовсе не будут теми приемами мышления, которые выступают как средства познания в конкретном исследовании объектов. Идея «алфавита» имеет смысл лишь при таком ограничении. А анализ всего этого путем восхождения будет не анализом мышления в целом, а лишь отдельных сторон, свойств мышления.

Грушин Б.: Я целиком согласен с выступлением Мамардашвили, с его оценкой доклада, его критическими замечаниями. Поэтому я буду краток.

Мне еще раз хотелось бы подчеркнуть высказанную Мамардашвили и Маркушем мысль, что совершенно неправомерным у Щедровицкого является выдвижение в качестве краеугольного камня логики категории «операция». По мнению докладчика, вычлененные из весьма разнообразного эмпирического материала (тех или иных реальных процессов мышления) предельно общие, простейшие операции должны составить тот алфавит логики, различные комбинации которого воссоздают логическую картину человеческого мышления. Это мнение представляется ошибочным.

Два момента:

1. Крайняя неясность категории «операция». В качестве единственного ее критерия выдвигается характеристика «простейшее». (На практике предлагаемые операции всегда оказываются разложимыми далее.) Переплетение операции и приема. Относительность этих образований.

2. (И это самое главное!) При выделении и характеристике тех или иных операций опускание тех или иных их конкретных функций в процессе исследования, взятом в целом. Отсюда — ошибки и в анализе, и в синтезе.

Операции, предлагаемые докладчиком и вырываемые им из тех или иных их реальных связей друг с другом, операции, берущиеся вне единого процесса мышления, всегда направленного на достижение строго определенной цели, такие операции оказываются фикциями и, во всяком случае, значительно отличаются от тех реальных операций, от которых они абстрагированы, являются, в отличие от них, другими операциями.

Отсюда же и ошибка в синтезе, приводящая или к невозможности воссоздания мышления как системы, или к его ошибочному воссозданию. Операции, охарактеризованные абстрактно, вне учета процесса исследования в целом, то есть вне учета функциональной определенности, их связи друг с другом должны, по мнению докладчика, комбинироваться теперь друг с другом и таким образом приводить к более сложным мыслительным образованиям (приемам и т. д.), к картине мышления в целом.

Но очевидно, что такая комбинаторика не может иметь места и ничего не даст в действительности. Во-первых, совершенно не понятен принцип, на основании которого осуществляются комбинации. Как комбинировать? — вот вопрос, на который не дается ответа. Во-вторых, этот ответ и невозможен. Дело в том, что операции, действительно объединяемые в процессе мышления, всегда характеризуются функционально, и, как таковые, они не совпадают с вычлененными нами (в процессе анализа) абстрактными операциями — «операциями вообще». Но и наоборот — никакая комбинация «операций вообще» не может воссоздать действительных, реальных приемов исследования, связанных с тем или иным конкретным объектом исследования и направленных на его определенное воспроизведение.

Или реальные операции, охарактеризованные прежде всего в своем функциональном значении, в своих связях друг с другом, и тогда абсолютно отпадает всякая комбинаторика операций и становятся сомнительными в своей надобности операции вообще. Или «операции вообще» и их комбинаторика — и тогда становится невозможным понимание реальных процессов мышления, таких его образований, как приемы, способы.

Правильное понимание операций мышления возможно лишь как их понимание в качестве реальных операций, участвующих в том или ином определенном процессе исследования, в тех или иных определенных его условиях. Иначе говоря, правильное понимание операций предполагает не их самодовлеющее рассмотрение, но рассмотрение в качестве составляющих элементов каких-то более сложных мыслительных образований — именно способов исследования.

Разговор о способах исследования — особый разговор. Но, на наш взгляд, именно способ исследования является той центральной единицей, анализ которой должен составить основное звено в работе современного логика. Современное мышление не представляет собой чего-то однородного. Более того, оно является совокупностью различных, разнородных по своей структуре систем. Такими системами внутри современного мышления являются способы исследования.

Всякий способ исследования задается прежде всего объектом исследования. В качестве такого объекта выступают системы связей. Таким образом, там, где объективно речь идет о воспроизведении сложного целого как системы, там субъективно мы имеем дело со способом исследования. Но одна и та же объективная система (например, буржуазная экономическая система) может быть воспроизведена как система различным образом, в различных своих сторонах и закономерностях. Следовательно, способ исследования задается не только системой связей, но и теми сторонами и закономерностями этой системы, которые делаются непосредственным объектом исследования и которые выступают в процессе исследования в качестве его конечной цели.

Всякий способ исследования представляет собой сложную совокупность многоразличных, органически связанных друг с другом приемов и операций исследования. Различные способы отличаются друг друга как своими составляющими элементами, так и типами связи между ними. Это означает, что при логическом анализе того или иного способа мы сразу же рассматриваем его как органическую систему. Это означает, что все приемы и операции, находимые в системе способа (в качестве его составляющих), обнаруживаются там в связи друг с другом. Это означает, что нелепо ставить вопрос: каким образом отдельные приемы исследования увязываются между собой в способ? Это означает, что задача при исследовании приемов внутри способа состоит, прежде всего, в том, чтобы вычленить связи между этими приемами, их функциональные определенности.

Костеловский В.: Мне кажется, что в докладе излагаются такие принципы исследования мышления и вводятся такие методологические понятия (процесс, операция, прием, способ, понятие и т. п.), которые дают нам возможность оставить в покое общие теории и рассуждения о том, как логика диалектическая соотносится с формальной, как человек вообще познает внешний мир и т. п., — рассуждения бессмысленные и бесполезные, — и поставить на научную почву изучение фактов, характеризующих деятельность мышления. Разумеется, это еще только идеи, принципы, это еще не теория. Здесь еще много неясностей, неопределенностей, но все же это, на мой взгляд, уже некоторое руководство к действию.

Щедровицкий, не ограничиваясь общими правильными положениями марксистской философии по поводу мышления: мышление возникает в процессе эволюции животного мира, с помощью мышления человек отражает внешний мир и т. д., не ограничиваясь только этими положениями марксистской теории познания, дает более конкретное понимание природы мышления. Мышление есть деятельность особо рода. Это есть психическая деятельность, происходящая на основе использования знаков. И поскольку связи знаков есть явление чувственно воспринимаемое, то это дает возможность начать изучение мышления непосредственно с данного аспекта. Предполагая, что все эти связи знаков есть в какой-то мере выражение мышления, можно по ним делать выводы о деятельности мышления.

Но возникает вполне резонный вопрос: как это делать? Как рассмотреть эти связи знаков с логической точки зрения? Правда, здесь могут сказать, что эта логическая точка зрения известна уже, по крайней мере, со времен Аристотеля и заключается в исследовании форм мышления. Под формами же мышления, как известно, понимается то общее, что есть в мышлении. Например, то общее, что есть в различного рода предложениях, называется суждением. Но эта точка зрения на специфику логического исследования (отыскания общего), как известно, малопродуктивна.

Я не собираюсь анализировать недостатки формальной логики и только хочу заметить, что формальная логика анализирует исходный материл внешним образом, она берет только внешнюю форму изложения результатов мышления и не касается самого процесса мышления, точнее, процесса исследования. Вводимые Щедровицким понятия «операция», «прием», «способ», «понятие» и дают возможность вести действительно логическое исследование. Таково, по моему мнению, значение доклада.

Коснусь еще некоторых вопросов, затронутых как в докладе, так и в выступлениях.

Вопрос о символах. Одним из упреков докладчику был упрек в символизме. В докладе, дескать, проповедуется символизм, теория иероглифов.

По-моему, этот упрек основан на недоразумении. Он мог возникнуть только у людей, которые сами не читали доклада, а только слышали, что читали другие, или читали, но не дали себе труда подумать.

Здесь спутаны совершенно различные вопросы. Некоторые говорят: в докладе говорится о символах; Гельмгольц говорил о символах, а это есть символизм, идеализм; следовательно, в докладе проповедуется символизм, идеализм. Но на это можно только пожать плечами, ибо, как известно, Гельмгольц говорил, что ощущения есть символы. Щедровицкий же об ощущениях вообще ничего не говорит и утверждает только, что слово есть знак вещи; оно не имеет ничего общего с той вещью, которую оно обозначает; оно обозначает, оно есть для субъекта заместитель вещи.

Другие же (например, Межуев) говорят, что раз Щедровицкий пытается изображать мышление в символах, то здесь есть символизм. Но здесь опять-таки смешаны два вопроса. Первый: какова природа мышления? В докладе утверждается, что мышление есть деятельность, осуществляющаяся на основе использования знаков. С этим можно соглашаться или не соглашаться, но это не имеет никакого отношения к теориям символизма. Второй: можно ли процесс мышления выразить в символах? В первом случае под словом «символ» понимаются не только математические и иные специальные знаки, но и слова нормального языка, во втором случае под символами понимаются только специальные знаки (например, такие как d — знак дифференциала, H — знак водорода и т. п.). Чтобы в дальнейшем не путать эти два значения, обозначим первое словом «знак», второе — «символ». Тогда проблему можно сформулировать так:

1) есть ли мышление деятельность на основе знаков?

2) можно ли процесс мышления выразить в символах или его можно выразить только в словах?

Теперь ясно, что решение одного вопроса не зависит от решения другого вопроса. Поэтому рассмотрим эти проблемы отдельно.

1. Есть ли мышление деятельность на основе знаков или, может быть, это есть только внешнее выражение (поверхностное) иной деятельности — деятельности с понятиями, которая и есть мышление?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо выяснить, что такое слово, какую функцию оно выполняет, что такое понятие.

Слово есть, прежде всего, некоторая материальная чувственно-воспринимаемая единичность (комплекс звуков, графическое изображение) и как таковое оно человека не интересует. Его эта единичность интересует не сама по себе как единичность, а как знак, как сигнал чего-то другого — объекта: его функция — в обозначении, в сигнализации состояния. Благодаря ей человек, в отличие от животного, может ориентироваться в окружающей действительности, не имея перед собой этой действительности. Следовательно, слово есть не что иное, как знак. Но что тогда есть понятие?

Понятие в докладе определяется (и я с этим согласен) как соотнесенность знака с объектом, связь, устанавливаемая нашей головой, а процесс установления этой связи есть важнейшее занятие мышления. То есть связь, устанавливаемая нашей головой между объектом и его заместителем, знаком, и есть то, что обычно называют понятием. Следовательно, понятие, как это ни покажется, на первый взгляд, парадоксальным, есть связь особого рода. Но тогда бессмысленны и обречены заранее на неудачу попытки искать понятия в виде некоего субстрата в человеческой голове или вне нее. Но не противоречит ли такое определение понятия общепризнанному пониманию его как формы мысли, как отражения действительности, как совокупности существенных признаков? По-моему, нет. Прежде чем ответить почему, я вкратце коснусь вопроса о так называемом субъективном и объективном определении понятий.

Есть такие понятия, определения которых можно дать только следующим образом: на вопрос, что такое А, указать на само А или показать действие с ним и сказать, что это и есть А. Иногда А можно определить через указание ситуации. Как бы там ни было, но такие понятия определяются через субъект.

Но есть такие понятия, для определения которых нет надобности прибегать к подобным приемам, их можно определить независимо от субъекта следующим путем: «А есть то-то и то-то».

Так, например, чтобы ответить на вопрос, что такое «красный цвет» (раньше, допустим, лет пятьсот тому назад или теперь в обыденной жизни) указывают на предмет (допустим, кровь) и говорят: «он — красного цвета» (это отражается даже в языке, сравните: «руда» и «рудный»).

Такое определение красного цвета как ощущения, которое возникает у нас при восприятии определенной группы предметов (кровь, морковь), будет очевидно субъективным определением. Поэтому, чтобы отличать красный цвет от других цветов, человеку первоначально кто-то должен показать: вот это красный цвет. Здесь сколько ни читай книжек с описанием красного цвета, не будешь знать, что это такое, пока сам его не воспримешь. Физика говорит, что красный цвет есть свет определенной длины волны, то есть здесь происходит как бы расшифровка нашего первоначального субъективного определения. И это можно назвать объективным определением.

Мне кажется, что и в отношении понятия дело обстоит точно так же. До сих пор ему давалось субъективное определение, то есть фактически слово, понятие выступало как знак тех ощущений, которые возникают при определенного рода деятельности, а именно — при соотнесении знака (слова) с объектом или с другими словами. Поэтому в формальной логике понятие определяли как совокупность существенных признаков, то есть указывали на условия, при которых возникает особого рода ощущение.

Например, изучая астрономию, некто встречается со словом «эклиптика». Оно для него незнакомо, то есть он не знает, с чем соотносится это слово. У него возникает определенное ощущение, которое выражается словами: у меня нет понятия. Но после того, как этот некто узнает, что эклиптика есть воображаемая плоскость, проведенная через орбиту, по которой Земля вращается вокруг Солнца, он уже знает, с чем соотносится это слово, и у него появляется соответствующее ощущение, которое он выражает словами «у меня есть понятие». Следовательно, слово «понятие» обозначает те ощущения, которые возникают у человека в результате соотнесения знака с объектом, то есть ощущение особого рода связи. Расшифровывая это ощущение как соотнесенность знака с объектом, мы с ощущения можем перенести название на то, что само это ощущение вызывает.

Что касается второго вопроса, а именно, можно ли при исследовании мышления пользоваться символами, то вопрос, поставленный в такой форме, является вопросом надуманным. Здесь Витя Финн много и горячо говорил, на мой взгляд, очень убедительно о пользе символики в науке. Поэтому здесь возникает другой вопрос: как и какую символику применять? Но в начале было не слово, как думают идеалисты, а дело. Поживем, поработаем, и тогда можно будет обсудить этот вопрос: о выборе наиболее удобной символики.

Если понятие есть соотнесенность знака с объектом, то возникает вопрос: как образуется эта соотнесенность?

И выяснить это можно с помощью понятий, вводимых в докладе: мыслительный процесс, операция, прием, способ. Эти понятия определяют направление исследования. Мыслительный процесс, или просто процесс, — это то, результатом чего является новое знание, выражаемое в понятиях. Если хотите, сейчас — это своего рода «вещь в себе». Превратить ее в «вещь для нас» — задача логического исследования. Это достигается с помощью понятий.

Операция — простейшее мысленное действие. Могут сказать, что это определение довольно неопределенно. Это верно. Но другого пока нет. Поэтому для лучшего понимания надо привести примеры: измерение, например, включает в себя действие сопоставления измеряемого объекта с эталоном (подробнее об этом будет говорить Никита Алексеев в своем докладе) или приведение к сравнимой форме; это операция, часто встречающаяся в процессе сравнения.

Схематически ее можно обозначить так:

Есть объект А со свойствами а и b; для того чтобы его можно было сравнить с другим объектом, допустим, А₁ со свойствами а₁ и b₁, его надо охарактеризовать одним параметром: то есть в данном случае два параметра выразить через один:

Относительно понятий «прием» и «способ» я мало что могу сказать; мне самому еще мало что здесь понятно.

Щедровицкий Г. П. (заключительное слово): 1. Прежде всего я хочу сказать несколько слов о принципах, в соответствии с которыми, на мой взгляд, должна строиться работа нашего кружка.

Мы собираемся здесь затем, чтобы обменяться мнениями, проверить в борьбе мнений правильность, обоснованность своих взглядов, выяснить, в какой мере они могут претендовать на общность и истину. И поэтому для каждого из нас всякое хорошее, обоснованное возражение, всякое критическое замечание во сто крат полезнее, чем любая похвала. Каждый из нас заинтересован в возражениях. Чем их будет больше, тем лучше.

С другой стороны, именно потому, что мы хотим работать, не хотим попусту терять время, не хотим заниматься болтовней и разговорами вообще, мы должны быть очень требовательны к себе и другим. Мы должны очень требовательно подходить ко всякого рода возражениям. И прежде всего мы должны стремиться к тому, чтобы наши выступления были обоснованы. В этой связи, естественно, встает вопрос о критерии обоснованности: какие соображения можно считать обоснованными, а какие нет? Я думаю, что такой критерий можно указать.

Наша задача состоит в том, чтобы выработать систему понятий, с помощью которой мы могли бы объяснить реальные процессы мышления. Объяснить современную мыслительную практику и указать законы ее дальнейшего развития — в этом наша задача. И, по-видимому, все излагаемые здесь, на кружке, соображения мы должны рассматривать прежде всего с точки зрения этой задачи: объясняют ли вводимые нами понятия имеющийся мыслительный материал, насколько правильно они его объясняют, насколько общий характер носят предложенные понятия, каковы границы и условия их применения. Мы должны постоянно иметь в виду какой-то эмпирический материал, для объяснения которого предназначены наши понятия. И это должно определять всю нашу работу.

Мне кажется, что в возникших здесь у нас спорах проявились, может быть и неосознанно, два различных подхода к исследованию. Я бы сказал: два принципиально различных подхода. Кратко характеризуя это различие, можно было бы сказать: один исходит из реального объекта, другой — из высказываний о нем.

Перед нами определенный реальный объект: мышление. Он дан нам эмпирически как масса различных единичных исследований, рассуждений. Мы исследуем их, применяя уже сложившееся понятия. Но мы исследуем объект, а это значит, что мы постоянно проверяем, правильны ли наши понятия, постоянно видоизменяем их, а часто и совсем отбрасываем. Мы исходим из эмпирически данного нам объекта, исследуем различные его проявления, расчленяем объект, выделяя различные его стороны и, в соответствии с производимым расчленением, определяем понятия. При таком подходе к исследованию не может возникнуть вопрос, что такое то или иное введенное понятие. Здесь стоит только один вопрос: что есть исследуемый объект? Производя то или иное расчленение объекта, мы тем самым определяем вводимые в ходе этого расчленения понятия. Можно спорить по поводу самого расчленения, можно оспаривать правильность тех или иных определений. Но при таком подходе не может возникнуть такое положение, когда исследователь не может объяснить, что обозначает термин, который он постоянно употребляет.

При втором подходе к исследованию определяющим и фактически единственным материалом является система сложившихся понятий. Она совершенно закрывает реальный объект. И здесь основной вопрос не что есть исследуемый эмпирически данный объект, а что такое то или иное из имеющихся уже понятий, каково их содержание. Другими словами, основная задача здесь состоит в том, чтобы наполнить каким-то содержанием термины, полученные в наследство от предшествующих мыслителей.

Первый подход — это движение от эмпирически данного объекта к понятию, или — от объекта, данного в нескольких понятиях, к новому понятию об этом объекте, второй — это движение от уже имеющегося понятия к объекту.

В первом случае задача исследования формулируется так: изучать эмпирически данный материал, действительность, во втором случае: мысли классиков науки по поводу этой действительности. В первом случае определяющий материал — конкретные науки, практика современного мышления, во втором случае — история философии, логика Гегеля.

В первом случае все определяет исследуемая действительность, во втором — все определяют высказывания авторитетов. В первом случае задача исследователя состоит в том, чтобы как-то по-новому расчленить исследуемый объект, во втором случае задача состоит в том — и на это тратится вся энергия исследователя, — чтобы как-то согласовать противоречащие друг другу высказывания авторитетов.

Я не хочу, чтобы меня поняли неправильно. Я не против авторитетов. Наоборот, я за то, чтобы тщательно изучать и продумывать все то, что создано классиками науки. Только при этом условии мы сможем быстро двигаться вперед в познании нашего предмета, не повторяя ошибок прошлого. Но я против того, чтобы изучение истории нашей науки превратилось в самоцель и заслонило бы собой действительную задачу и действительную работу: изучение эмпирически данного нам объекта. И кроме того, я абсолютно убежден, что действительное изучение мыслей классиков возможно только при непрестанном соотнесении их понятий с действительностью, только при самостоятельном исследовании объекта. Чтобы глубоко понять Гегеля, надо прежде всего исследовать, анализировать реальную мыслительную практику. Без этого можно усвоить в лучшем случае гегелевскую терминологию, но никак не его мышление. И потом, нельзя забывать, что при таком исследовании определяющим должна всегда оставаться сама действительность, а не те или иные высказывания авторитетов. Это значит, что с самого начала должна быть взята установка на создание новых понятий, более соответствующих действительности.

Спорить о каких-либо вопросах с людьми, придерживающимися второго направления в исследовании, невозможно. Выходит, например, Межуев и говорит: нужно исследовать категории, нужно заниматься «категориальной логикой», а вы этим не занимаетесь. Может быть, это действительно так, может быть, нужно заниматься именно и в первую очередь категориальной логикой, может быть, мы ей не занимаемся, а может быть, мы занимаемся именно ей. Все это нужно серьезно обсудить и выяснить. Но как это можно сделать, когда Межуев не может сказать, что такое категория, он не может сказать, что он понимает под этим словом. И, что удивительно, в такое же положение попал Давыдов. Говорит, что нужно заниматься категориальной логикой, а на вопрос, что он понимает под категорией, отвечает, что он вообще не любит давать определений. В конце концов после многочисленных вопросов Межуев дает перечисление: категория — это единичное и общее, случайность и необходимость и т. п. Но это же детский разговор. Проблему, поставленную Гегелем как проблему единичного и общего, мы признаем, правда, в другой форме — как проблемы вещи и свойства, целого и части, элемента и связи и т. д. и ей мы занимаемся[105]. Но даже если бы мы не признавали этой проблемы и других, перечисленных Межуевым, то это еще совсем не доказывало бы, что мы вообще не занимаемся тем, что они называют категориями. Это доказывало бы только то, что мы не занимаемся гегелевскими категориями и не признаем гегелевского понимания категорий. Может быть, мы занимаемся именно категориями, категориальной логикой. Но этого нельзя выяснить, потому что сам Межуев не может сказать, что он понимает под категориями. Как это возможно? — спросите вы. Это не только возможно, это вполне естественно для людей, изучающих не эмпирически данный объект, а высказывания об объекте.

Гегель изучал объект, и у него термин имел смысл и определенное значение в системе применяемого им расчленения объекта. Межуев никакого эмпирически данного материала не изучает, он изучает Гегеля, но усваивает оттуда не понятия, а одну терминологию. Поэтому он и не может ответить на вопрос, что такое категория, о которой он постоянно говорит; а перечисляет те стороны мышления, которые исследовал и выделил в своей системе логики Гегель. Это и есть для него категории. Ну, а что делать дальше? Дальше остается только одно — и, надо прямо сказать, довольно скучное занятие — во-первых, искать все новые и новые «подходящие» примеры для гегелевских понятий, во-вторых, насильственно втискивать новый мыслительный материал, новые стороны мышления в прокрустово ложе гегелевских понятий. И надо прямо сказать, что ни то ни другое не имеет ничего общего с действительной наукой. Этот путь не для нас. Если мы хотим заниматься действительной наукой, нам надо обратиться, прежде всего, к какому-либо эмпирическому материалу, к современной мыслительной практике.

2. Второй вопрос, на котором я хотел бы остановиться, это вопрос об отличии точки зрения, изложенной в докладе, и теории номинализма. (Это по поводу замечания Е. К. Войшвилло.)

Если воспользоваться здесь выражениями Л. С. Выготского, можно сказать, что в истории науки все попытки решить проблему взаимоотношения языка и мышления колебались всегда и постоянно от самых древних времен и до наших дней между двумя крайними полюсами — между отождествлением и полным слиянием мысли и языка и между их столь же абсолютными, столь же полным разрывом и разъединением[106]. Если под номинализмом понимать первую крайнюю точку зрения, то дать ответ очень просто. Это была ошибочная концепция и точка зрения; изложенная в докладе не имеет с ней ничего общего. Там мышление просто отрицалось, здесь же утверждается, что мышление и язык это разные «вещи», что знаки сами по себе не есть понятия, что мышление есть особая деятельность, отличная от речевой деятельности вообще и от процессов речевой коммуникации, в частности, что процессы мышления должны выражаться в особых абстракциях, которые не имеют ничего общего с абстракциями, в которых мы исследуем знаки языка и т. д. и т. п.

Но точно так же, как ошибочную мы должны были бы охарактеризовать и вторую крайнюю точку зрения, разделяющую язык и мысль, и в этой связи мы должны были бы реабилитировать номинализм. Его решение было ничуть не более ошибочно, чем противоположное.

В чем же состоит действительное решение вопроса? На наш взгляд, это решение состоит в последовательном проведении введенного нами различения знания и процессов познания. Нам кажется, что если удается последовательно провести это различение, то противоположность между указанными двумя точками зрения будет снята. И в этом плане предлагаемое нами решение согласуется с общим принципом разрешения антиномий: вводится такое различение, которое снимает противоречие, делает оба утверждения совместимыми. Если мы берем мышление как знание, то оно выражается в знаках языка (и вообще в символике), и ничего другого нет. Если мы берем процесс познания, то он отличен от языка вообще и от процесса языкового общения, в частности; даже более того — не имеет с ними ничего общего. Таким образом, как первая точка зрения на проблему взаимоотношения языка и мысли — номинализм, так и вторая точка зрения были одинаково неправы или, если хотите, одинаково правы, и их противоположность снимается вводимым разделением мышления на знание и процесс познания.

3. В этой связи я хотел бы сказать несколько слов о возражениях Маркуша против этого различения. В абстрактной форме я готов согласиться с тем, что в некоторых случаях расчленение мышления на образы, знание и процессы, деятельность, познание может оказаться ненужным. Как и всякий другой способ расчленения, это расчленение носит односторонний характер и необходимо для решения вполне определенных задач. Вполне возможно, что в логике могут возникнуть такие задачи, когда это расчленение окажется не только ненужным, но, возможно, даже и вредным, но я пока таких задач не знаю, и никто из выступавших с критикой их не указал. Более того, как это правильно показал Мамардашвили, Маркуш, критиковавший это различение, сам постоянно им пользуется, когда говорит о знании и принципах построения знания. Эти принципы построения знания есть не что иное как принципы движения от одной стороны к другой.

4. Несмотря на то, что в ответах на вопросы очень много внимания уделено понятию формы и было показано, что с точки зрения вводимых различений и определений все эти споры о формах мысли, об их содержательности или бессодержательности потеряли всякий смысл, несмотря на это, упреки в формализме были сделаны. Если раньше я пытался объяснить это недостатками собственного изложения, то теперь я могу объяснить это только одним: нежеланием понимать. С точки зрения доклада то, что отражает или выражает какое-то содержание, и есть форма. Никаких других форм я не знаю. Вопрос о том, отражают или не отражают объективный мир «мыслительные действия» человека, есть другой вопрос, он не имеет ничего общего с вопросом о содержательности мысли, то есть [содержательности] форм знания, и не надо эти вопросы путать друг с другом. Речь может идти о том, отражают или не отражают объективный мир «действия» мышления, и только в этой простой и новой постановке вопроса может идти борьба. Но я уверен, что здесь борьбы уже не будет: вопрос настолько ясен, что вряд ли кто-нибудь возьмется защищать тезис, что деятельность человека отражает объекты (если понимать под отражением то, что под этим словом принято обычно понимать в науке).

5. Следующий вопрос, о котором я бы хотел сказать, это вопрос о процессах соотнесения символики с объектами. Надо прямо сказать, что именно в этом вопросе лежит узел всех проблем логики и сущность «нового» понимания мышления как деятельности. От решения этого вопроса зависит все остальное, или, вернее, решение этого вопроса есть решение всех остальных. Именно здесь нужно искать решение той проблемы, которая была поставлена в борьбе двух философских школ — французского материализма и немецкого классического идеализма, — проблемы активности сознания. Именно потому, что этот вопрос является исключительно трудным, исключительно сложным и разветвленным, я не хотел затрагивать его в докладе, хотя понимание смысла выдвинутых положений зависит от понимания этого вопроса. Тем более, я не смогу осветить этот вопрос в заключительном слове, но наметить некоторые основные идеи, по-видимому, необходимо.

А. Прежде всего необходимо рассмотреть, как подходили к вопросу об отражении французские материалисты и немецкие идеалисты. И те и другие начинали анализ со связи «объект — сознание — субъект». Для французских материалистов исходным был объект. Он действует извне на субъект и вызывает в нем образ. Каков объект, таков и образ. Тот факт, что характер образа зависит не только от характера объекта, но и в еще большей степени от «способностей отражения» субъекта, этот факт оставался для них, по существу, в тени. Проблемой развития способностей отражения они не занимались и вообще не осознавали значения вопроса о том, как происходит отражение.

В противоположность французскому материализму немецкая классическая философия выдвинула принцип активности сознания, но в той форме, как он был выдвинут, этот принцип привел, с одной стороны, к утверждению априорности форм сознания (Кант), с другой — к отрицанию объективного мира (Фихте, Шеллинг, Гегель). Для нас одинаково неприемлемы как точка зрения французского материализма, так и точка зрения немецкого идеализма.

Б. Чтобы решить этот вопрос, мы должны взять не связь «объект — сознание — субъект», а связь «объект — субъект», причем субъект должен быть взят как активно действующий, деятельный субъект. Таким образом исходная связь — «объект — деятельность субъекта».

Деятельный субъект должен быть взят, во-первых, как «набор» потребностей, во-вторых, как «набор» действий, с помощью которых эти потребности удовлетворяются, в-третьих, как набор способностей ощущать, то есть получать различные возбуждения от строго определенной группы раздражителей.

В. Процесс психического взаимодействия субъекта с миром идет схематически следующим образом:

^Рис. 11

Объект вызывает ощущение. Под определяющим воздействием потребностей происходит выбор тех действий, которые ведут к удовлетворению этих потребностей. Действия связаны с представлениями объектов, которые могут удовлетворить эти потребности. Происходит «сопоставление» этих представлений с полученными ощущениями или восприятиями. Это сопоставление происходит так, что одни действия «запираются», а другие «отпираются». Простейшей моделью этого является схема счетно-решающей машины, построенной по принципу «да — нет» (отсюда те параллели между мозгом и счетно-решающими машинами, которые сейчас так любит проводить кибернетика).

Если мы возьмем более сложный пример сознательного взаимодействия, то там, кроме соотнесения в плане

имеет место и другое соотнесение — соотнесение одних символов с другими, или замещение одних символов другими:

^Рис. 12

Всякое понятие представляет собой определенным образом организованную совокупность символов, в конечном счете связанную с определенными практическими действиями.

Нужно отметить, что, безусловно, современные счетно-решающие машины дают нам некоторые упрощенные модели мозга, а деятельность этих машин дает нить для понимания деятельности сознания вообще и процессов соотнесения, в частности.

6. В этой связи я хотел бы остановиться на некоторых моментах выступления Алексеева, которые вызвали критические замечания. Вопрос шел о создании символической системы.

Представьте себе, что перед вами объект, который надо воспроизвести в мысли, то есть в символической системе. Этот процесс может идти различными путями. Во-первых, можно взять уже готовую символическую систему и посмотреть: может быть, она подойдет для изображения данного объекта. И так делается[107]. Второй случай: объект уже отражен в одной символической системе. Берут вторую, более развитую, расчлененную систему, определенным образом связывают ее с первой, а тем самым и с исследуемым объектом. Так возникла, например, аналитическая геометрия. Исследованием этих вопросов занимается, например, В. Садовский, и я думаю, что в следующем семестре он нам об этом расскажет.

Можно, как это делалось раньше, открывать по одному свойства исследуемого объекта и отдельные связи между ними и постепенно строить символическую систему. На это уходило 50–100–200 лет. Теперь так не поступают. Теперь наука заготавливает символические системы заранее, впрок, а потом уже их употребляют к тому или иному случаю. Так было с теорией групп, так было с теорией спиноров Э. Картана, так происходит сейчас буквально каждый раз. Более того, математика разработала общие принципы построения таких систем[108].

7. Следующий вопрос, на котором, я считаю, необходимо остановиться, это вопрос о процессах мысли: об операциях, приемах и способах. Он обсуждался здесь явно недостаточно, по-видимому, потому, что и в самом докладе эта часть изложена слишком абстрактно. Но я думаю, что следующие доклады, посвященные именно этим вопросам, «снимут» этот недостаток.

При обсуждении указанных понятий — операции, приема, способа — возник вопрос, что главное. Кто-то сказал, что докладчик видит главное в операциях мышления, которые и надо искать в первую очередь. Мамардашвили в своем выступлении отверг точку зрения о «главенстве» операции и сказал, что главное — это прием. Грушин «зачеркнул» и то и другое и в качестве «главного» выдвинул способ исследования. Если к этому добавить, что Алексеев отверг все введенные понятия — операции, приема и способа — на том основании, что они определены через понятие процесса, и само понятие процесса определено, на его взгляд, неправильно, если добавить, что Маркуш вообще отрицает возможность найти и выделить в мышлении моменты, общие для разных процессов, моменты такого типа, как операции, приемы и способы, то в целом получается «букет», казалось бы, противоречивых и исключающих друг друга точек зрения. Но этого противоречия на деле нет.

Во-первых, потому, что сама постановка вопроса о главном неправильна. В зависимости от того, какая у нас задача исследования, в зависимости от того, на каком этапе находится само исследование, различные моменты и стороны мышления становятся главными. Рассмотрим это подробнее.

В процессе практической деятельности человек имеет дело всегда с единичностями. И поэтому ему важно понять именно единичности: понять, с тем чтобы знать, как с ними действовать в том или ином случае. Но при этом он должен уметь понять любые и всякие единичности, с которыми он может встретиться. Для этого в том, с чем он имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его прошлого опыта, человек должен найти ключ к пониманию всего остального, к пониманию всего того, с чем он еще только может встретиться. Так формулируется задача в идеале, но и практически человек стремится именно к этому.

Чтобы решить эту задачу, человек должен выделить в том, с чем он имеет дело, такие стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на основе которых можно было бы понять все остальное. Человек должен выделить общее и сущностное. Выделенные с этой целью общие и сущностные стороны объектов определенного рода образуют «аппарат» абстракций человеческого мышления.

Эти стороны сами по себе, как правило, не дают еще понимания реально существующих единичностей, с которыми может столкнуться человек, но они образуют основу, с помощью которой в ходе определенных процессов мышления в сравнительно короткий срок можно эти вновь появляющиеся единичности понять.

Человек, вооруженный знанием общих и сущностных сторон того, с чем он уже имел дело, подходит к объяснению всего того, с чем он сталкивается вновь. И только благодаря этим уже имеющимся знаниям общего и сущностного ему удается более или менее успешно решить эту единственную практически важную для него задачу — объяснить единичности.

Таким образом, процесс понимания окружающего распадается на две обособленные во времени части: первая — выделение в совокупности данных единичностей общих сторон. Вторая — объяснение на основе этих общих сторон вновь данных единичностей.

Каждый из этих этапов складывается из определенных процессов мышления и, по-видимому, из разных процессов. Первые можно было бы назвать исследованием объекта с целью образования (конструирования) «аппарата» абстракции мышления; второе — объяснением объекта на основе готового «аппарата» абстракций.

Процессы «конструирования» и процессы «объяснения» — будем называть их так для краткости — взаимосвязаны и предполагают друг друга. Мы не можем воспроизвести в мысли ни одного конкретно данного единичного объекта, не построив предварительно необходимого аппарата абстракций. В то же время конструирование аппарата абстракций нужно только для объяснения единичностей, и он строится в соответствии с требованиями этого объяснения. Такая взаимосвязь и взаимообусловленность этих процессов не исключает их относительной самостоятельности, хотя практически человека может интересовать только объяснение единичностей — исследования, конструирующие аппарат абстракций, обособились и составляют особый раздел науки.

В обоих случаях — как при «конструировании», так и при «объяснении» — результатом завершенного процесса является система абстракций. Но, очевидно, характер этих систем, принципы их построения, будут различными. Система, возникающая как результат процессов «объяснения», изображает единичный объект, его стороны и их взаимосвязь. Ее задача — как можно точнее воспроизвести этот объект в мысли. Поэтому элементы этой системы должны соответствовать элементам самого единичного объекта, ее связи — связям объекта. Система, выражающая аппарат абстракций науки, должна воспроизвести в мысли стороны, общие для всей совокупности единичностей данного рода. Совершенно очевидно, что эта система не может строиться как отражение какого-либо единичного объекта. Ее элементы не могут быть элементами какой-либо определенной единичности, ее связи не могут воспроизводить связи этой единичности. Но точно так же эта система не может быть простым перечислением абстракций, входящих в аппарат данной науки и возможных связей между ними. Она не может быть неорганизованной совокупностью, ибо стороны любого объекта всегда находятся в определенной связи друг с другом, взаимообуславливают и взаимопредполагают друг друга. Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами стороны, и вне этих связей эти стороны перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться. В таких условиях понимание вновь появившейся единичности зависит не только от знания ее возможных сторон, но и от знания тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это, в свою очередь, создает определенную зависимость в порядке выявления этих сторон, в условиях их понимания, — зависимость, которая должна быть отражена в тех знаниях, с которыми мы подходим к изучению вновь появляющихся единичностей. Поэтому система, выражающая «аппарат» абстракций науки, должна быть именно системой, то есть определенным образом организованной совокупностью.

Мы оставляем в стороне «объясняющие» процессы мышления и будем говорить только о «конструирующих». Результатом этих процессов является определенная система абстракций. Чтобы построить эту систему, воспроизводящую в мысли общие и сущностные стороны какой-то совокупности объектов, необходимо:

• во-первых, выделить и зафиксировать в абстракциях отдельные стороны этих объектов;

• во-вторых, выделить и зафиксировать в абстрактных положениях[109] отдельные связи сторон этих объектов;

• в-третьих, всю эту совокупность выделенных поодиночке сторон и связей объектов связать между собой и представить как единое целое, как систему.

Процессы мышления, посредством которых мы решаем две первых задачи, во всяком случае на первый взгляд, представляются преимущественно аналитическими процессами. Процессы мышления, необходимые для решения третьей задачи, представляются как преимущественно синтетические. В итоге анализа мы получаем совокупность не связанных друг с другом абстракций и абстрактных положений, отражающих отдельные стороны и отдельные связи сторон объектов. В итоге синтеза мы получаем систему, то есть определенным образом организованную совокупность абстракций и абстрактных положений, представляющую объект исследования в виде единого сложного целого.

После всех этих предварительных замечаний мы можем вернуться к вопросу о процессах, операциях, приемах и способах мышления. Процессы мышления суть реально существующие и данные нам как единичности объекты, причем нам всегда дана какая-то ограниченная и весьма небольшая — в сравнении с их общим числом — часть. Эта часть подлежит исследованию в плане тех задач, о которых мы говорили выше. А это значит, что в данных нам процессах мышления нужно прежде всего выделить их общие и сущностные стороны. Отрицать такую возможность, значит отрицать возможность науки вообще. И, по-видимому, Маркуш отрицает не вообще возможность выделить какие-то общие стороны, а возможность выделить стороны такого типа, о которых мы говорили, то есть операции, приемы и способы. Но тогда его возражения должны были бы быть построены иначе.

Итак, вопрос: каковы будут те общие и сущностные, то есть определяющие все остальное, моменты, общие и сущностные стороны, которые мы должны искать в единичных процессах мышления?

Мы совершенно не отрицаем того, что такими сторонами могут быть внешние свойства, но мы в то же время утверждаем, что такими сторонами, наряду с внешними свойствами, являются и составляющие элементы процессов мышления. И совершенно напрасно Маркуш датировал эту мысль XVII веком. Она возникла значительно раньше — это идея атомизма, это один из принципов, на которых строится вся современная наука.

В качестве примера я хотел бы привести химию. Имеется масса различных тел. До определенного момента химия шла тем путем, что выделяла в этих телах сходные свойства и по ним классифицировала тела. Но потом удалось, с одной стороны, разложить все эти тела на «простые» составные части, на элементы, с другой — представить все эти тела как комбинации этих элементов и вывести внешние свойства тел из свойств элементов, причем число элементов оказалось значительно меньшим, чем число различаемых тел.

Этот способ исследования имеет свои недостатки и должен быть дополнен рядом других способов, но, как показывает история химии, дальнейшее развитие возможно только в русле этого способа — в русле теории строения [вещества]. И в этом, собственно, и состоит основная мысль доклада: все единичные процессы мышления можно разложить на конечное, сравнительно небольшое число элементарных процессов, операций, и представить все процессы мышления как комбинации этих операций. Отсюда и мысль об «алфавите» операций, который соответствует таблице элементов в химии. Только принцип построения этой таблицы — алфавита — должен быть другим.

Пока и поскольку перед исследователем стоит задача разложить единичные процессы мышления на их элементы, операции, до тех пор и постольку понятие операции является «главным».

Но сам по себе «алфавит» операций не дает еще полного «аппарата» абстракций науки. Последний должен представлять собой определенным образом организованную совокупность или систему. И здесь мы переходим к понятиям приема и способа. Мы связываем операции в приемы, приемы в способы, и здесь, в процессе синтеза, «главными» становятся эти понятия. Мы не можем сейчас подробно обсуждать принципы связи операций в приемы и приемов в способы — эта тема требует специальной разработки, — но некоторые из этих принципов нужно указать, чтобы устранить некоторые возникшие недоразумения.

Так, например, Маркуш, характеризуя диалектическую логику и противопоставляя ее тому, о чем говорилось в докладе, указал на три момента: диалектическая логика должна быть содержательной, исторической, она должна быть наукой о переходах от одной категории к другой. Собственно, я сам называю диалектической логикой другое: часть логики, занимающуюся категориями связи и развития и приемами, с помощью которых связь и развитие исследуются. То, что Маркуш называет диалектической логикой, я называю просто логикой, основывающейся на диалектическом методе, и я совершенно согласен с тем, что логика, если пользоваться терминологией Маркуша, должна быть содержательной, исторической наукой о переходах от одной категории к другой. Только я пользуюсь другими терминами, выражаю все это в другой терминологии и подробно не останавливался на этом, поскольку доклад был посвящен прежде всего процессам анализа мышления. А все то, о чем говорит Маркуш, есть принципы синтеза, принципы построения теории логики. Здесь главными являются понятия приема и способа. Операции мышления должны объединяться в приемы и способы в соответствии с историческим развитием а) содержания мышления, б) форм понятия, то есть в соответствии с историческим переходом от одной категории к другой.

Значит, логика должна быть содержательной, и никакой другой не может быть. Она должна быть исторической, то есть как теория она должна быть построена в соответствии с историческим принципом, но изучать она должна не только категории и их переходы, но и приемы, способы исследования, с помощью которых мы познаем содержание и выражаем его в определенных категориях.

9. В этой связи я хочу сказать несколько слов специально по поводу выступления Маркуша. У нас с ним нет противоречий. У нас есть различия в терминологии, различия во многих понятиях. Но у нас нет противоречий, потому все те позитивные принципиальные положения, которые высказывал Маркуш, я принимаю полностью, или, вернее, они были и моими принципиальными положениями. Но в то же время сами по себе одни эти положения еще не составляют науки, и поэтому для меня одних этих положений уже недостаточно. Их нужно дополнить развитой системой понятий, их нужно приложить к действительности, конкретизировать. И то, что я излагал в докладе, и есть конкретизация тех принципиальных положений, о которых говорил Маркуш.

Единственное, что меня удивляет, это почему и в чем Маркуш увидел противоречие наших точек зрения. Объективно такого противоречия нет, и представление о нем могло сложиться только из-за различия в терминологии и из-за нечеткости моего доклада, нечеткости, вызванной обилием вопросов, на которых нужно было остановиться.

В заключение я хочу поблагодарить всех товарищей, выступивших с критическими замечаниями по докладу.