В целом как эмпирически данное мышление предстает перед нами, прежде всего, в виде огромного множества знаний, зафиксированных в произведениях научной литературы. Тело этого эмпирического целого крайне неоднородно. В одном и том же хранилище друг рядом с другом мы можем найти произведения, разделяемые периодом в 2500 лет. Рядом со знаниями, рождение которых датируется V веком до н. э. и которые давно уже устарели, отжили — «сняты» или отброшены последующим развитием, — хранятся знания, которые только что, в XX веке, родились, представляют собой последнее слово науки и долго еще будут жить, определяя рождение и смерть других. Более того, на одной и той же полке, в произведениях, датированных одним годом, мы можем найти, с одной стороны, знания, являющиеся самым глубоким и тонким проникновением в природу вещей, то есть высшие их проявления, и с другой — знания, которые по характеру своему, с точки зрения «глубины» анализа, должны быть отнесены к доаристотелевскому периоду или к значительно еще более ранним временам примитивного мышления. Точно так же обстоит дело и в плане предметного содержания. Друг рядом с другом находятся знания о самых различных объектах, начиная от строения ядра атома и кончая макрокосмосом, от клетки — до популяций и общественной системы. Поэтому пытаться расчленить такое целое и проанализировать его детали сразу, в один прием, совершенно бессмысленно. Необходимо сначала выделить какие-то значительные области, принципиально отличающиеся друг от друга, затем в каждой из них выделить свои основные части, расчленить их и продолжать так до тех пор, пока мы не дойдем до мельчайших компонентов, сохраняющих общие свойства знания и мышления. Только такие мельчайшие единицы могут стать предметом детального, действительно научного анализа. Но к ним приводит лишь длительное многоступенчатое движение по расчленению и реорганизации исходного эмпирического целого.
Какими могут быть принципы подобного расчленения мышления или, если брать его эмпирическую форму, — тела совокупного знания, представленного в массе научных произведений?
Историческая традиция представляет тело науки разделенным на области и части в соответствии с их предметным содержанием. Физика и химия, астрономия и география, биология и филология — вот названия некоторых из этих областей науки, ставшие нам привычными. Но сами принципы такого разделения, несмотря на свою привычность, не столь уж просты и не являются само собой разумеющимися, как это могло бы показаться на первый взгляд.
Проблема соотношения предмета исследования и объекта, с одной стороны, и предмета исследования и метода, с другой, и здесь оказывается актуальной и крайне запутанной. Попытки непосредственно онтологизировать предмет исследования крайне наивны и сразу же приводят к противоречиям. Но и другая линия, сводящая характеристику предмета исследования к характеристике метода, точно так же не дает решения проблемы. В общем, можно сказать, что удовлетворительного, логически обоснованного решения на сегодня еще нет. Проблема еще ждет своего научного решения. Но каким бы оно ни было, расчленение тела науки, по-видимому, не совсем совпадает и не должно совпадать с расчленением мышления в системе науки логики. Логику нужно иное членение эмпирически данного материала, которое исходило бы не только и не столько из предметного содержания знания, сколько из строения и механизмов самого мышления, то есть из процессов, приводящих к этим знаниям. Между расчленением мышления на области и разделы в соответствии с его строением и механизмами и расчленением науки в соответствии с ее предметным содержанием, бесспорно, существует определенная и, по-видимому, весьма тесная связь. Во-первых, анализ мышления с точки зрения строения и механизмов предполагает анализ предметного содержания, хотя и проведенного в особом плане, несходном с тем, когда предметное содержание выступает в качестве основного и непосредственного предмета исследования. С другой стороны — и это второй момент, — решение более узкой, собственно логической задачи классификации видов мышления, вероятнее всего, само является основанием для решения второй, более широкой задачи классификации наук. И, может быть, отсутствие до сих пор первого, собственно логического решения проблемы не дает возможности удовлетворительным образом решить и вторую. Только после и на основе классификации видов мышления можно будет [перенеся] центр тяжести исследования на само предметное содержание, расчленить тело науки. Но это, конечно, не будет означать, что эти два расчленения совпадают.
Итак, традиционное расчленение науки на области и разделы не совпадает с необходимым в наших целях расчленением мышления, основанным на понимании его строения и механизмов. Но чтобы произвести такое расчленение, необходимо, очевидно, проанализировать строение и механизмы мышления повсеместно, во всех «уголках» тела науки. Задача, которую, естественно, нельзя выполнить: точное расчленение можно произвести только на основе детального анализа, а сам этот детальный анализ предполагает уже произведенное расчленение.
Чтобы преодолеть это затруднение, мы должны опереться на уже существующее разделение науки. Мы должны взять какую-либо одну науку и предположить, что с точки зрения строения и механизмов мышления она примерно сходна со всеми остальными, а если и несходна в каких-то существенных чертах, то их можно будет проанализировать потом специально и «добавить» эти отличия к ранее полученному знанию. Поскольку наука как таковая есть слишком обширное целое и не может исследоваться как нечто единое, мы должны из нее выделить какие-то значительно меньшие части, исходя из сложившегося уже предметного расчленения, и предположить, что мышление в них во всех примерно одинаково и поэтому одно может рассматриваться как образец всех других. Но и каждый раздел сам по себе еще крайне велик. Поэтому и его мы разбиваем на части, каждый раз делая те же самые допущения о примерном сходстве процессов мышления и о возможности «добавить» несходное в дальнейшем путем конкретизации. Таким образом мы доходим до отдельных произведений научной литературы и, наконец, до отдельных текстов с узкой специальной темой. Все тело совокупного научного знания оказывается мысленно разбитым на отдельные небольшие тексты, и мы предполагаем, что в них (во всяком случае, в некоторых из них), как в капле воды, должно отразиться строение простых единиц всего моря научного знания. Допущение скорее неверное, чем верное, но необходимое на данном этапе исследования. Только на основе этого расчленения и этих предположений мы можем произвести детальный анализ строения и механизмов отдельных процессов мышления и, по мере осуществления его, шаг за шагом подойти к другому расчленению, собственно логическому, имеющему своим предметом мышление как таковое.
Итак, тело совокупного человеческого знания, а вместе с тем и тело мышления должны предстать перед нами в виде множества «языковых текстов». В каждом из них, как можно предположить, скрывается определенный мыслительный процесс. И каждый такой «текст» как выражение определенного мыслительного процесса представляет собой сложное образование, то есть состоит из целого ряда определенным образом связанных между собой частей. Поэтому исследовать его — это значит также (наряду с другим) выделить эти части и найти связи между ними.
В традиционной логике были выработаны определенные способы разложения языковых текстов на части. Это, во-первых, способ, основанный на понятиях «суждения» и «умозаключения» классической аристотелевой логики, и, во-вторых, способы разложения, основанные на понятиях новой, так называемой «математической», или «символической», логики — «высказываний» (с одним или несколькими предикатами) и логических операций «конъюнкции», «дизъюнкции» и «импликации».
Однако, — и в последнее время становится все более ясно, что эти понятия и основанные на них способы разложения языковых текстов непригодны для реконструкции и анализа собственно процессов мышления, выражающихся в этих текстах. Причины этого мы подробно анализировали во второй главе работы. Сейчас, в отношении к поставленной задаче, приведенные там соображения могут быть резюмированы в двух тезисах:
1. Указанные способы анализа даже с внешней стороны могут быть распространены только на узкую группу «чисто словесных» рассуждений, да и там не охватывают всего; например, они не могут быть применены к обычным «описаниям» объектов и действий с ними, хотя в подобных описаниях также заключены процессы мышления.
2. Но и в той области, где они применяются, указанные способы анализа не схватывают существенных различий между процессами мышления; они не могут показать и объяснить, почему в одних рассуждениях задача решается, а в других — нет: и те и другие состоят из «правильно» связанных суждений и умозаключений.
Отсюда естественная задача, которую мы уже сформулировали выше: выработать такую систему исходных понятий, с помощью которой мы могли бы, разлагая языковые тексты на части, в то же время реконструировать процессы мышления как таковые в их собственно мыслительной, «процессуальной» специфике.
Но, поставив перед собой такую задачу, мы тотчас же сталкиваемся с проблемой метода. Ведь разложить всякое сложное целое на части можно по-разному, и поэтому, в зависимости от того, какая задача стоит перед нашим исследованием, в зависимости от того, что мы, собственно, хотим исследовать, выявить, один способ или, точнее, одни способы разложения будут правильными, адекватными данной задаче и предмету, а другие — неправильными, неадекватными. На это обстоятельство, используя очень яркий пример, указывал еще Выготский [Выготский, 1956, с. 46], и в первой главе работы мы довольно подробно изложили его соображения (см. § 10).
«Нам думается, — так заканчивал он, — что решительным и поворотным моментом во всем учении о мышлении и речи далее является переход… к анализу другого рода. Этот последний мы могли бы обозначить как анализ, расчленяющий сложное единое целое на единицы. Под единицей мы подразумеваем такой продукт анализа, который, в отличие от элементов, обладает всеми основными свойствами, присущими целому, и который является далее неразложимыми живыми частями этого единства. Не химическая формула воды, но изучение молекул и молекулярного движения является ключом к объяснению отдельных свойств воды. Так же точно живая клетка, сохраняющая все основные свойства жизни, присущие живому организму, является настоящей единицей биологического анализа.
Психологии, желающей изучить сложные единства, необходимо понять это. Она должна заменить методы разложения на элементы методами анализа, расчленяющего на единицы. Она должна найти эти неразложимые, сохраняющие свойства, присущие данному целому как единству, единицы, в которых в противоположном виде представлены эти свойства, и с помощью такого анализа пытаться разрешить встающие конкретные вопросы» [Выготский, 1956, с. 48].
Мы полностью принимаем этот методический принцип Выготского. Но это тотчас же ставит перед нами целый ряд новых проблем.
Во-первых, возникает вопрос: а можно ли таким образом разлагать мыслительные процессы, то есть не представляет ли каждый из них такого целого, которое только как целое содержит свои специфические свойства, а ни одна из его частей, как бы мы их ни выделяли, этих свойств уже не содержит? Не имея достаточно данных для обоснованного решения этого вопроса (мы вообще не уверены, могут ли существовать такие данные, помимо конечной удачи всего исследования), мы тем не менее примем гипотезу, что мыслительный процесс в общем случае может быть разложен на такие составляющие части, которые сохраняют специфические свойства мыслительного процесса, и все дальнейшее исследование до определенного момента будем строить на ней.
Во-вторых, возникает вопрос: а какие собственно признаки являются специфическими признаками мыслительного процесса? Иначе этот же вопрос можно сформулировать так: а что такое процесс мышления? Отвечая на него, мы должны сконструировать определенную абстрактную модель процесса мышления, которая будет служить для нас «эталоном» выделения или, иначе, эталоном реконструкции при анализе сложных языковых текстов. Это значит, что фактически мы должны иметь понятие о мышлении еще до начала самого анализа.
Но и этого мало. Сложные процессы мышления могут содержать в качестве своих частей (собственно, так, по-видимому, дело и обстоит) разные процессы, и, чтобы уметь каждый раз разложить их на составляющие части, мы должны иметь не один эталон — модель процесса мышления вообще, — а целый ряд, «набор» таких эталонов. Это обстоятельство определяет третью методологическую проблему, которая встает перед исследователем сложных процессов мышления.
Наконец, возникает вопрос: одинаковые или разные стороны процессов мышления нужно выделять при эмпирическом анализе в тех случаях, когда один раз мы ставим перед собой задачу построить теоретическую систему функционирования мышления, а другой раз — теоретическую систему развития его, или, может быть, для каждого из этих случаев нам понадобится свое особое эмпирическое разложение? Этот вопрос задает четвертую методологическую проблему.
Попробуем наметить пути решения [этих проблем].
Прежде всего, необходимо выбрать единичные тексты для эмпирического анализа. Вообще говоря, они могут быть самыми различными, ибо разрабатываемый метод должен быть применим к любому и всякому тексту. Однако при реальном выборе текста для анализа мы должны учитывать, что к чем более развитому «этажу» мышления будет принадлежать выбранный текст, тем больше сложных и свернутых структур знания будет содержать процесс мышления, выраженный в этом тексте, и тем больше, следовательно, будет затемняться собственно операциональная структура этого процесса структурами знания, движущими в нем. Другими словами, чем к более развитому «этажу» мышления будет принадлежать выбранный текст, тем труднее нам будет в нем разобраться без предварительной выработки понятий о соответствующих структурах знаний, и поэтому для начала мы должны выбрать такие тексты и, соответственно, такие процессы мышления, которые были бы, с одной стороны, достаточно сложными, чтобы в них можно было выявить необходимое разнообразие операций и способов их сочленения, а с другой, чтобы структуры движущихся в этих процессах знаний были достаточно простыми.
Затем нужно обратить внимание на то, чтобы выбираемый «текст» был цельным, а не частичным. Отобрать «цельный» текст можно по «смыслу» или, иначе, по пониманию содержания: он должен быть, с одной стороны, не связан непосредственно с другими текстами, а с другой, неразрывно связан внутри себя, то есть ни одно из входящих в него предложений не может быть выброшено без ущерба для всего текста.
Первоначально выбор «цельного» текста производится исключительно по интуиции и в целом ряде случаев — без труда. Но чтобы сделать эту процедуру анализа научной в точном смысле этого слова, необходимо ее осознать и выразить в точных понятиях. Поскольку выделение «текста» производится на основе каких-то соображений по поводу содержания, то, чтобы осознать его, мы должны, очевидно, прежде всего выработать перечень содержательных характеристик мышления, выражаемого в [точных понятиях].
Эта задача была поставлена уже в древнегреческой науке (аристотелевы категории) и потом постоянно обсуждалась и «дорабатывалась» на протяжении всей истории философии. Теории категорий в онтологии, метафизике, теории познания и логике — все это различные попытки выработать перечень, или систему, таких содержательных характеристик. В результате накоплено очень много эмпирических перечислений, классификаций, описаний, однако строгих и продуктивных методов решения проблемы, несмотря на долгую ее историю, так и не было выработано. Все предложенные описания, и в особенности системы категорий, выглядят исключительно спекулятивными, ненаучными; правильность выделения тех или иных характеристик в качестве категориальных, полнота их перечисления, связи между ними — все это кажется случайным. Объясняется такое положение, на наш взгляд, прежде всего господством порочного метода исследования языкового мышления, основанного на принципе параллелизма формы и содержания. Следствием его была невозможность выяснить, что же представляет собой содержание мышления, а следовательно, и невозможность исследовать виды или, скорее, типы содержания в их необходимой связи друг с другом. Чтобы построить систему содержательных характеристик языкового мышления, необходимо стать на принципиально иную и значительно более широкую точку зрения — нужно определить и вывести само содержание как то, что возникает в ходе взаимодействия общественного человека с объективным миром. Только такой подход даст необходимое научное основание для решения указанного вопроса и избавит нас от спекуляций фихтевско-гегелевского типа.
Но сам этот подход возможен только при генетическом восхождении и не может быть применен при нисходящем анализе эмпирически заданных единичных языковых текстов. Кроме того, необходимым условием генетического восхождения, как мы уже говорили, является определенный минимум знаний о мыслительных процессах, полученный посредством эмпирического анализа. Поэтому прежде всего мы должны поставить вопрос, как можно использовать уже накопленный эмпирический материал о содержательных характеристиках языкового мышления для выработки новых понятий о мыслительной деятельности.
Здесь, как нам кажется, на помощь может прийти понятие задачи. Каждый мыслительный процесс возникает в связи с определенней задачей, и конечный продукт его — определенное мыслительное знание — выступает как решение этой задачи. Поэтому можно сказать, что между конечным продуктом мыслительного процесса — знанием — и задачей, на решение которой этот мыслительный процесс направлен, существует известное соответствие; во всяком случае, продукт мыслительного процесса с какой-то стороны может характеризовать задачу.
В ряде психологических работ, связанных с исследованием мыслительной деятельности, задача определялась как характеристика отношения между целью и условиями; цель, в свою очередь, отождествлялась с осознаванием продукта деятельности. Такое понимание задачи не подходит нам по трем причинам. Во-первых, связанное с понятием цели, оно и само таким образом приобретает сугубо субъективный характер и поэтому становится непригодным для чисто объективного анализа текстов. Во-вторых, оно опирается на заданность условий, хотя в целом ряде случаев именно поиск таких условий является основным ядром самих мыслительных процессов, и [сам поиск], следовательно, не может быть охарактеризован этим понятием. В-третьих, такое понимание задачи объединяет в себе характеристики как конечного результата процесса мысли, так и того, с чего этот процесс начинает, его условий или «исходного материала», изменение любого из этих моментов меняет и характеристику задачи. Это обстоятельство затрудняет сопоставление тех (бесспорно, генетически связанных между собой) процессов мышления, которые имеют один и тот же конечный продукт — знание, но исходят из разных условий и поэтому, естественно, имеют разное строение.
Учитывая эти моменты, мы сознательно отходим от принятого в психологических работах понимания задачи и отождествляем ее (на первом этапе своего анализа) с определенными логически обобщенными характеристиками продуктов мыслительных процессов, то есть конечных знаний.
Чтобы иметь возможность классифицировать различные тексты на основе понятия о задаче, надо попытаться представить все существующие содержательные характеристики знаний — возможных конечных продуктов мыслительных процессов — в виде перечня логически обобщенных задач исследования (первоначально весьма приблизительного и условного). В соответствии со всем вышесказанным — и это важно подчеркнуть еще раз — этот перечень «задач» будет представлять собой не что иное, как перечень категорий (это и есть логические типы знания, характеризуемые, прежде всего, со стороны их содержания). Поскольку задачи характеризуются со стороны содержания, появляется возможность в ряде пунктов определенным образом «организовать» этот перечень, исходя из зафиксированных уже в исследовании объективных взаимоотношений соответствующих содержаний. (Нельзя забывать, что эта организация является пока очень приблизительной и во многом даже просто условной, фиксирующей некоторые чисто интуитивные и еще совсем не проанализированные рефлективно различения; она может быть уточнена и получит свое действительное обоснование только на втором этапе исследования языкового мышления, в генетическом восхождении.)
Чтобы только пояснить, что мы имеем в виду, говоря о перечне логически обобщенных задач, перечислим некоторые возможные различения.
Можно, например, различить два типа системных предметов: чувственно-единое и чувственно-множественное целое. Первое характеризуется тем, что оно в целом воспринимается как одно, а его элементы не воспринимаются совсем, второе — тем, что в виде самостоятельных целостных объектов воспринимаются его элементы, но зато само оно в своей совокупной целостности воспринято быть не может. Примером целых второго типа может служить капитал как система буржуазных производственных отношений. Каждая из этих задач определяет особое направление и особый план исследования.
Вторым шагом может быть различение двух возможных типов изменения сложных предметов: процессов функционирования и процессов развития. Воспроизведение в мысли каждого из этих процессов становится самостоятельной задачей исследования. В сочетании с первым различением это дает уже четыре возможных направления, соответственно, способа исследования.
Если далее мы возьмем, к примеру, чувственно-единый предмет вне процессов изменения, то можно указать пять возможных направлений, или задач, его исследования и, соответственно, типов получаемого знания. Во-первых, можно поставить перед собой задачу исследовать отдельные «внешние» атрибутивные свойства этого предмета, то есть свойства, присущие ему как самостоятельному изолированному целому. Во-вторых, можно исследовать зависимости, связи, существующие между этими свойствами. В-третьих, можно рассмотреть заданное сложное целое в качестве элемента, или части, еще более сложного целого и поставить перед собой задачу выявить те отдельные связи, или свойства-функции, внутри которых исследуемый нами предмет существует в этом более сложном целом. В-четвертых, можно исследовать зависимости между этими связями, или свойствами-функциями. Наконец, в-пятых, можно направить исследование на внутреннее строение заданного целого, поставить перед собой задачу выявить те элементы, «единички» или частички, из которых оно сложено, и связи между ними, и на этой основе рассмотреть внешние атрибутивные свойства рассматриваемого предмета и связи между ними как проявление его внутреннего строения.
Внутри первого из указанных направлений, в свою очередь, можно выделить две различные задачи: первая — исследование качественных и вторая — исследование количественных характеристик отдельных атрибутивных свойств. Внутри пятой задачи точно так же можно различить исследование состава рассматриваемого сложного целого и исследование его структуры.
Продолжая этот процесс далее, мы получим в конце концов перечень задач исследования, которые будут достаточно дифференцированы и в то же время настолько общи, что их можно будет рассматривать как логически обобщенные.
Имея подобный перечень задач исследования и вместе с тем перечень конечных продуктов процессов мышления, мы можем определенным образом охарактеризовать каждый встречающийся нам текст и выраженный в нем процесс мысли. Но одного этого определения процессов мысли по их продуктам, как мы уже мимоходом отмечали выше, недостаточно для однозначной характеристики процессов. Чтобы их охарактеризовать однозначно, нужно задать еще исходную «точку», или «исходный материал», и достаточное число промежуточных точек, которые описывали бы с необходимым приближением, образно говоря, «траекторию» процесса.
Но такая постановка вопроса, очень естественная на первый взгляд и даже, можно сказать, единственно возможная и необходимая, если мы анализируем «движения» или процессы, наталкивается на определенные трудности. Дело в том, что выделение исходных и промежуточных точек представляет собой легкую и естественную задачу только в том случае, когда мы рассматриваем линейное, неразветвленное, непрерывное и гладкое образование. Если же эти требования не выполнены, то у исследуемого явления оказывается масса различных исходных точек, разнообразные способы соединения частей процесса в одно целое, причудливые скачки и переломы в «траектории» и т. п. Все это требует при описании своих специальных понятий и крайне затрудняет первые эмпирические расчленения: не зная возможных особенностей анализируемых процессов — всех этих разветвлений, изломов, разрывов, — мы не можем их правильно расчленить. Но мы никогда не будем всего этого знать, если не произведем необходимые расчленения. Выход из этого положения, как всегда, заключается в том, чтобы произвести первое приблизительное расчленение, а затем, опираясь на его результаты, исправлять и уточнять сами принципы.
Простейшая гипотеза, которая может быть положена в основание этого расчленения, такова.
Перечень логических обобщенных задач исследования, или конечных знаний, можно рассматривать одновременно и как перечень возможных типов исходных знаний. В свою очередь исходные знания, опираясь на их понимание, можно будет представлять и интерпретировать как определенные предметы исследования. Можно предположить также, что процесс мысли заключается в переходе от одних знаний к другим, причем в исходном пункте имеется всегда одно и только одно знание. Тогда каждый выделенный текст можно будет характеризовать уже по двум точкам — по исходному знанию и по конечному [знанию]. Этот шаг можно будет рассматривать как переход к понятиям, характеризующим собственно мыслительную деятельность.
Всякое рассуждение, всякий, если можно так сказать, «кусок» или «отрезок» зафиксированного в «тексте» рассуждения, исходящий из определенного предмета исследования (а вместе с тем — из знания определенного логического типа) и направленный на решение определенной (то есть логически определенной) задачи, можно будет обозначить как «процесс мышления», или просто «процесс», и зафиксировать в особом знаке. Таким образом (и это важно отметить для дальнейшего), процесс мышления пока будет определяться как обычно — по фиксированным «состояниям», по продуктам, — но при этом будут указываться две «точки», между которыми процесс осуществляется: во-первых, задача, которую он должен решить, или его продукт, результат, во-вторых, условия, в которых он применяется, то есть «логический материал», на который он направлен, из которого он исходит и который он преобразует, — и поэтому сам процесс выступит как нечто отличное от продуктов, лежащее вне них и не соответствующее ни одному из них в отдельности. Тем самым будет уничтожена всякая возможность установления простого, непосредственного изоморфизма между продуктами мышления, знаниями (специально подчеркнем: взятыми так, как они понимаются обычно) и процессами, порождающими их. Другими словами: рассматривая процесс мышления как нечто, связывающее между собой две группы явлений (исходный материал, куда входят также и знания, и конечное знание), и обозначая его особым языковым знаком, мы выделим особую действительность, отличную от действительности знаний как таковых; вместе с тем мы введем более сложные понятия, предполагающие дополнительные приемы исследования по сравнению с теми, которые необходимы для введения понятий о знаниях, и эти новые понятия о процессах мышления в каком-то плане «снимают», элиминируют понятия о знаниях.
Но все это является лишь началом анализа процессов мышления как таковых. Большинство из них представляет собой сложные образования, которые могут быть расчленены на составляющие элементы — процессы. Для этого внутри первоначально выделенных в качестве процессов мышления рассуждений нужно найти «промежуточные» задачи и, соответственно, промежуточные «конечные результаты» и «исходные пункты». Например, чтобы выделить и исследовать структуру какого-либо сложного объекта, надо предварительно выделить и исследовать его элементы. Поэтому в определенных процессах мышления эта последняя задача может оказаться промежуточной по отношению к задаче исследования структуры. Чтобы определить отношение количественных характеристик одного свойства двух каких-либо объектов, надо предварительно определить сами эти количественные характеристики, и в ряде процессов мышления эта последняя задача окажется промежуточной относительно задачи определения отношения.
Но кроме промежуточных задач этого рода, то есть уже вошедших в перечень возможных содержательных задач исследования, в сложных процессах мышления обнаруживаются промежуточные задачи также и другого рода. Например, чтобы определить числовое значение отношения двух величин, недоступных непосредственному измерению, мы «переводим» это отношение в отношение других величин, доступных измерению, и, определяя последнее, тем самым определяем и первое. Задача переведения одного отношения в другое в таком процессе мышления выступает как промежуточная по отношению к задаче определения исходного отношения. Или другой пример. Чтобы определить числовую величину какой-либо характеристики геометрической фигуры (периметра, площади и т. п.), часто бывает необходимо включить ее в качестве элемента в систему более сложной фигуры. Задача включения исследуемого предмета в какую-либо систему в таких процессах мышления является промежуточной по отношению к первой задаче. Промежуточными задачами такого же рода являются: «упрощение» рассматриваемого предмета, «сведение» его к другому предмету, «выведение» из другого, «отображение» одного предмета в другом и еще целый ряд подобных задач.
Все они дают возможность выделять составляющие процессы в сложных процессах мышления. Однако по характеру своему, «по природе» они значительно отличаются от задач первого рода. Для первых специфическим признаком служит характеристика типа содержания, фиксируемого в знании, являющемся продуктом соответствующего процесса. Вторые не могут быть поняты с точки зрения этой характеристики. Например, переведение исследуемого отношения двух величин в такое же по своему числовому значению отношение других величин бессмысленно с точки зрения содержательных задач первого рода. Точно так же включение рассматриваемого предмета в более сложную систему есть просто переход к другому предмету, к исследованию этого другого предмета, неоправданный с точки зрения задач первого рода. И тем не менее такие процессы мышления существуют и играют огромную роль в процессах исследования. Если не выделить и не зафиксировать в особом перечне задачи этого рода, то будут совершенно непонятными и выпадут из исследования значительные и существенные части реальных процессов мышления. Действительное значение и смысл задач второго рода раскрываются только во второй части исследования — в восхождении, при сопоставлении содержательной задачи исследования, традиционных средств ее решения и условий, в которых находится предмет. Но выделение этих задач необходимо уже в первой части исследования при эмпирическом расчленении языковых рассуждений. Оно может быть осуществлено путем сопоставления различных промежуточных знаний, получаемых в ходе сложного процесса мышления. Именно из этого сопоставления мы получаем определения задач — переведение, упрощение, включение в систему, сведение, выведение и т. п. Оно характеризует отношение исходного и конечного знания определенных частей исследования и вместе с тем место и функциональную роль этих частей исследования в сложном процессе мышления.
Последовательное применение такого анализа процессов мышления, то есть выделение промежуточных задач исследования (первого и второго рода) и разложение процесса на составляющие части в соответствии с выделенными задачами, должно в конце концов привести нас к таким процессам мышления, которые этим способом уже не могут быть разложены на составляющие. Такие далее неразложимые этим способом, или элементарные с точки зрения этого способа анализа, процессы мышления мы будем называть «операциями мышления» или просто «операциями».
Разлагая процессы мышления на составляющие их операции, мы в то же время будем фиксировать последовательность и связь этих операций в каждом исследованном процессе. Сопоставление проанализированных таким образом процессов мышления между собой позволит нам выделить чаще всего встречающиеся комбинации операций, что сможет служить намеком на существование связи между ними. Фиксированный таким образом эмпирический материал должен быть затем объяснен во второй части исследования языкового мышления — в восхождении.
Рассматривая операции, составляющие сложные процессы мышления, и типы связей между этими операциями, мы переходим в новую и почти неразработанную область исследования мыслительной деятельности — в область исследования ее строения. Строение (элементарный состав и структура) процессов мышления будет, очевидно, их третьей, важнейшей и притом специфически процессуальной характеристикой.
Исследования ряда текстов, проведенные по изложенной выше программе, столкнулись с целым рядом трудностей, что заставило уточнять как сами понятия о процессах мышления, так и связанные с ними методы разложения текстов. Это не было для нас неожиданностью, так как сама программа с самого начала была задумана лишь как средство первого приближения к действительности: она исходила из простейшего представления процессов мысли как строго линейных, неразветвленных, непрерывных и гладких одноплоскостных переходов от одного знания к другому, что заведомо мало похоже на действительное их строение. Вводя такую гипотезу — как единственно возможную на первом этапе анализа, — мы предполагали, что попытки произвести на ее основе расчленение реальных текстов натолкнутся на трудности, но это вместе с тем должно было дать нам материал для дальнейших уточнений самой гипотезы, для более глубокого понимания действительного строения мысли и соответствующего им изменения принципов анализа.
Изложение всех перипетий анализа конкретных текстов заняло бы непомерно много места. Поэтому здесь мы опишем лишь самые основные из тех трудностей, с которыми столкнулся анализ, и притом — в абстрактной, схематической форме. Это позволит нам сформулировать важнейшие из проблем, которые стоят в этой области сегодня, и наметить пути их решения.
[Во-первых, в ходе] анализа ряда текстов (в частности, математических) выяснилось, что если продукт (или конечное знание) процесса мысли определяется сравнительно легко, то «исходный материал», или исходные знания, с которых «начинается» этот процесс, напротив, определить не так-то просто. Всякий процесс мышления не только начинает с определенного знания, но — самое главное — осуществляется с помощью целого ряда знаний, которые входят в него в качестве средств. Такими знаниями для математических текстов являются, к примеру, [знания о] делении и умножении, извлечении корня, все знания о пропорциях и т. п. Включаясь в различные более или менее сложные процессы мышления, эти знания превращают различные составляющие этих процессов в формальные действия и тем самым перестраивают сами эти процессы. Но в силу этого [данные] знания оказываются таким же «исходным материалом» для перестроенных сложных процессов мышления, как и те знания, которые, собственно, перерабатываются в этом процессе; во всяком случае, они определяют характер процесса мышления хотя и по-другому, но ничуть не в меньшей степени, чем последние знания. Если бы этих знаний не было, то процесс мышления имел бы совершенно другой состав и другую структуру. Итак, первый вывод, к которому мы приходим при попытке анализа конкретных текстов: процесс мышления содержит неоднородные части — собственно процесс переработки какого-либо исходного материала, или «содержательную» часть, и формальные операции, включающиеся как особая жесткая, неизменная структура. Наличие формальных операций существенным образом меняет процесс получения определенного продукта, и при этом — по-разному в зависимости от того, какие это формальные операции. Эта неоднородность [процесса мышления], а [точнее] — наличие [в нем] формальных операций, меняет само строение исходного материала и наше понятие о нем; в исходном материале приходится различать собственно исходные знания, которые перерабатываются в ходе процесса в другие, и краевые знания, которые, оставаясь неизменными, определяют характер этой переработки. Эта двойственность исходного материала и его историческая относительность является одной из причин, затрудняющих выделение его при анализе конкретных текстов.
Второй корректирующий вывод, который мы должны сделать, заключается в том, что отнюдь не все процессы мышления являются линейными. В частности, проанализированные нами процессы решения задач включали процессы мышления, направленные, образно говоря, перпендикулярно друг другу[151].
Если, скажем, надо определить численное значение отношения двух величин k и l и практически, путем измерения и вычислений, это сделать невозможно, то это отношение как бы «переводится» в другое отношение, скажем, величин e и f. Если это переведение осуществлено и величины e и f известны, то мы сможем перейти от их отношения к отношению k и l и таким образом решить задачу. Но само переведение k: l в e: f возможно только в том случае, если мы установим между ними определенное соотношение, скажем, равенства. А установление его требует определенного процесса мысли. Благодаря этому весь целокупный процесс мышления приобретает в общем случае вид:
Рис. 31
В верхнем ряду этой схемы записаны знания о соотношениях, получаемые посредством краевых процессов; «k: l» в «e: f» и т. д. — элементы этих соотношений, причем «k: l» есть исходное математическое отношение, численное значение которого нужно определить, а «a: b» — математическое отношение, численное значение которого известно или легко может быть определено и в которое в конечном счете переводится исходное отношение. Вертикальные стрелки с индексами I, II, III в схеме обозначают процессы мышления, посредством которых вырабатываются знания о соотношениях, то есть собственно краевые процессы мышления. Штриховые стрелки над верхним рядом схемы условно обозначают задачу и направление процессов переведения.
Эта схема, представляющая таким образом процесс мышления, наглядно показывает, что процессы переведения и процессы установления соотношений между элементами «k: l», «e: f»… «a: b» идут как бы «в различных направлениях» и что именно переведение есть та задача, которая в данном случае определяет общую схему всего процесса в целом, последовательность и порядок всех его звеньев.
Кроме всего прочего, эта схема заставляет нас сделать ряд важных методологических выводов. Она показывает, что в сложных процессах мышления существует особый тип связи частичных процессов мысли, а именно связь через отношение их продуктов — знаний — к другой задаче, лежащей как бы в ином направлении и определяющей основную линию процесса. Сами эти краевые процессы (в широком смысле), направленные перпендикулярно основной линии, могут быть самыми различными, но у них у всех должны быть сходные продукты — знания о соотношениях, позволяющие (в контексте всего процесса мысли) замещать один элемент соотношения, скажем, «k: l», другим.
Если рассмотреть каждый из этих частичных мыслительных процессов сам по себе, с точки зрения его «внутренней природы», то окажется, что он никак не связан с другими краевыми процессами (собственно, именно это обстоятельство и позволило нам определить их как краевые). Но, хотя между ними как таковыми связи нет, в рассмотренных сложных процессах все они связаны между собой в одно целое. То, что их объединяет, и то, ради чего все они осуществляются, есть задача переведения исходного отношения «k: l» в какое-то другое отношение — уже известное или определяемое через другие. А так как условием такого переведения является цепь соотношений, непрерывным образом связывающая исходное отношение с уже известными, то можно сказать, что то, что связывает все эти частичные краевые процессы в одно целое, есть требование определенной последовательности этих соотношений — последовательности, удовлетворяющей задаче переведения.
Еще один вывод, к которому мы приходим в ходе анализа конкретных текстов: процессы мысли могут не только иметь основную и краевую части, но и распадаться на ряд «ветвей», как бы соединяющихся в одной точке. Каждая из этих ветвей имеет свою основную и краевую части. К примеру, такое разветвление имеет место, когда вместо переведения одного отношения в другое мы заменяем сами элементы этого отношения другими, осуществляя подстановку. Схематически подобный процесс мысли может быть изображен так:
Рис. 32
Факт такого раздвоения процесса мысли вносит весьма важные коррективы в наш вывод об исходном знании всего рассматриваемого процесса: ведь у каждой ветви должно быть свое исходное знание, а раз сами ветви равноправны, то и у всего мыслительного процесса в целом оказываются два различных исходных знания.
Намеченная выше схема переведения позволяет отчетливее понять и делает чуть ли не наглядным еще один исключительно важный момент, который заставляет нас сделать ряд [дополнительных] выводов, ревизующих исходные принципы. Речь идет, во-первых, о направленности процесса мышления, а во-вторых, о соотношении формальных и содержательных моментов в нем.
Рассмотрим это подробнее. Соотношения I, II, III… изображенные вверху схемы, как мы уже не раз отмечали, устанавливаются для того, чтобы можно было осуществить переведение исходного математического отношения в другие, уже известные. Но принципиальный факт заключается в том, что после того, как эти соотношения установлены, процесс переведения не осуществляется. Вместо него мы осуществляем другой процесс, который условно может быть назван «переносом». Перенос в сопоставлении с переведением характеризуется двумя моментами: во-первых, это движение, по направленности своей противоположное переведению: если при переведении мы идем от исходного неизвестного к известному, то при переносе мы, напротив, движемся от известного к неизвестному. Во-вторых, если переведение, по идее, должно быть процессом прежде всего содержательным[152] (хотя оно и может [включать в себя] в качестве фрагментов формальные действия), то перенос, в противоположность этому, является действием прежде всего формальным, то есть совершаемым, как говорят, «по формуле», в соответствии с уже установленной связью знания (хотя в ряде случаев [перенос] может содержать в качестве фрагментов содержательные неформализованные действия).
Именно этот второй процесс — перенос, а не переведение — выражается, как правило, в языковом тексте при изложении материала.
Если изобразить порядок движения в одном действии переноса схематически, то он — для простейшего случая — будет выглядеть примерно так:
Рис. 33
Здесь α обозначает численное значение математического отношения a: b, уже известное или определяемое с помощью какого-либо мыслительного действия или процесса, вертикальная стрелка I обозначает движение (или фиксирующую его знаковую связь) при приписывании этого значения математическому отношению a: b, стрелка над соотношением a: b = c: d — формальный перенос значения α с отношения a: b на отношение с: d, а вертикальная стрелка II — результат всего этого переноса, приписывание значения непосредственно математическому отношению c: d[153].
Несколько следующих друг за другом действий переноса, используя эту схему, мы должны будем изобразить так:
Рис. 34
Так мы приходим к довольно парадоксальному результату. Мы выяснили вначале, что задача переведения какого-либо математического отношения в другое математическое отношение порождает новую задачу: установить определенное соотношение между этими математическими отношениями. Соотношение это устанавливается специально для целей переведения и, естественно, должно быть таким, чтобы это переведение можно было осуществить. Но после того как такое соотношение установлено, процесс переведения уже не осуществляется; вместо него мы осуществляем противоположно направленный формальный процесс переноса. Это факт, на первый взгляд, парадоксальный, но он не должен вызывать удивления. Как общий вывод мы должны формулировать положение, что выработка и включение в процессы мышления знаний о соотношениях существенным образом меняют строение и механизм самих этих процессов. И это, по-видимому, самый важный и принципиальный факт в нашем мышлении.
Но такой вывод заставляет нас вернуться к начальному пункту анализа и вновь поставить вопрос, какие же именно знания, выделяемые в рассматриваемом языковом тексте, мы можем рассматривать как исходные для действительного процесса мышления, а какие — как конечные для этого процесса. По сути, мы вновь возвращаемся к основному вопросу нашего метода о способе задания и выделения процессов мышления.
Если бы в качестве действительного процесса мышления мы взяли процесс переноса, то начальные наши характеристики — математического отношения k: l как конечного знания, а математического отношения a: b как исходного — были бы правильными. Но так как мы пришли к выводу, что «перенос» есть деятельность прежде всего формальная и, чтобы иметь возможность осуществить ее, надо предварительно, исходя из задачи («определить отношение k: l»), найти другое (уже известное или еще неизвестное) математическое отношение, с помощью которого можно было бы найти первое, то, казалось бы, естественно предположить, что действительный процесс мышления — «переведение» — идет как бы в противоположном направлении и поэтому начальные характеристики исходного и конечного знания нужно просто «перевернуть», назвав математическое отношение k: l исходным знанием, а математическое отношение a: b — конечным.
Но и такой подход тоже оказывается ложным. Во-первых, потому, что задачу («найти математическое отношение k: l») нельзя рассматривать как исходное знание, и наш предполагаемый процесс мышления остается, следовательно, без исходного знания. Во-вторых, математическое отношение a: b, если брать его изолированно, само по себе, тоже не может рассматриваться как конечное знание. Необходимым условием переведения k: l в а: b является знание об их равенстве (или установление соотношений «больше», «меньше»); поэтому можно сказать, что конечным знанием искомого действительного процесса мышления является знание о равенстве математического отношения k: l математическому отношению а: b.
Но здесь, как это ни странно, мы приходим к парадоксальному с точки зрения исходных понятий метода положению. Точно так же как знание о равенстве отношений k: l и а: b является необходимым условием переведения, так и знание о необходимости переведения, или задача переведения, является необходимым условием процесса мышления, направленного на установление равенства между математическими отношениями k: l и а: b. Иначе говоря, до тех пор пока мы не поставим задачу переведения одного отношения в другое, мы не можем поставить задачу установить соотношение равенства между ними. Но, с другой стороны, поставив задачу переведения, мы не осуществляем соответствующего ей процесса мышления, а «переходим» к другой задаче. Подобно этому, мы можем затем перейти к третьей задаче, не осуществляя процесса мысли, непосредственно соответствующего второй, к четвертой и т. д. После же того как вторая (или третья и т. д.) задача решена, соответствующее знание получено, происходит «возвращение» к первой (или второй и т. д.) задаче, но такое возвращение и при таких условиях делает ненужным процесс мышления, необходимый в других условиях для решения этой задачи, как бы отменяет его и заменяет другим, формальным действием.
Но этот факт, на наш взгляд, имеет первостепенное теоретическое значение. Прежде всего потому, что он совершенно по-новому ставит вопрос о природе задачи, а вместе с тем вопрос о структуре некоторых возможных процессов мышления. Если раньше в исходном пункте нашего исследования мы отождествляли задачу с конечным знанием и наоборот, то здесь, в свете только что описанных фактов, мы должны выделить задачу в качестве особого функционального элемента процесса мышления и признать возможность особых мыслительных «движений» (может быть, «процессов мышления»), заключающихся в смене задач, в переходе от одних задач к другим, безотносительно к осуществлению процессов мышления, связанных обычно с решением каждой из этих задач.
В этой связи тотчас же возникает целый ряд вопросов.
Каковы средства выражения и фиксации задачи? Другими словами, в чем она овеществляется, что является ее материальным носителем?
Существует ли задача независимо от знания о задаче? Что представляет собой последнее и как оно вырабатывается?
Каковы необходимые условия и предпосылки «движения в задачах»? Когда появляется необходимость в таких движениях? Возможно ли это движение независимо от знаний о задачах и знания о закономерной смене задач?
Можно ли рассматривать мыслительное «движение в задачах» как лежащее в одной плоскости или на одном уровне а) с процессами переведения и переноса, б) с «краевыми процессами» выработки знаний о соотношениях? И если они являются знаниями другого уровня, то как выявить структуру этого уровня и его взаимоотношение с другими уровнями?
Указанное выше изменение процесса мышления — замена содержательного процесса переведения формальным переносом — не является единственным. Та же самая причина — выработка знаний о соотношениях — создает условия и для другого изменения процесса мышления. Каждое из соотношений устанавливается для того, чтобы можно было осуществить один определенный «шаг» переведения, и делает возможным один обратный ему «шаг» формального переноса. И если бы все исходные задачи мышления могли быть решены с помощью одного такого шага переведения, а все соответствующие части процессов мышления исчерпывались одним шагом переноса, то последний всегда осуществлялся бы именно так, как это изображено на предшествующей схеме (см. рис. 33).
Но поскольку в большинстве процессов мышления, так же как и в разбираемом примере, таких переведений (или аналогичных им процессов) целый ряд, поскольку с помощью краевых процессов мышления устанавливается непрерывная цепь соотношений, постольку процесс формального переноса, а вместе с тем и процесс мышления в целом существенным образом меняются. Установленные соотношения как бы обособляются от каждого отдельного акта переноса конкретного числового значения с одного математического отношения на другое. К ним применяется иная формальная деятельность, а именно деятельность по преобразованию последовательной цепи соотношений в одно соотношение. Если изображать движение мысли в этом случае схематически, то оно будет выглядеть примерно так:
Рис. 35
где вертикальные стрелки I и II, как и прежде, обозначают непосредственное приписывание числовых значений соответственно математическим отношениям a: b и k: l, стрелка над соотношениями обозначает формальный перенос, а округлые линии 1 и 2 — формальные преобразования цепи соотношений в одно соотношение. Если исключить эти последние преобразования и взять уже их результат, то схема соответствующего процесса мысли примет вид:
Рис. 36
то есть сведется к одному простейшему шагу переноса.
Чтобы осуществить это сведение, как мы уже сказали, надо предварительно проделать целый ряд особых формальных действий, преобразующих цепь соотношений в одно соотношение.
Многие представители традиционной логики считают действия, или операции, посредством которых осуществляются эти преобразования, процессами мышления; более того, нередко они полагают, что этими действиями мышление и исчерпывается. Проведенный выше анализ рассуждения показывает, что действия такого типа отнюдь не исчерпывают процессов мышления. Более того, этот анализ показывает, что указанные действия и операции возникают лишь в результате двухкратного изменения процесса мышления, обусловленного выработкой общих знаний-соотношений, и являются лишь одним из следствий этого изменения и одним из условий осуществления процесса мышления (в данном случае переноса) в новой, сокращенной форме. Можно сказать даже резче: мыслительные действия и операции, осуществляющие подобные преобразования, — это не сам процесс мышления, а только часть его, причем часть формальная и, если можно так сказать, подсобная, вспомогательная, которая складывается уже сравнительно поздно, после того как осуществлены основные процессы мышления и выработаны общие знания, — часть, которая знаменует собой уже выпадение, элиминирование собственно процессов мышления.
Это не значит, что эти формальные действия, операции не надо исследовать при изучении мышления. Совсем нет. Но это значит, что их надо исследовать именно как часть процессов мышления, и притом как часть отнюдь не главную, а только подсобную, вспомогательную и поэтому вторичную, что их надо изучать после того, как изучены основные, определяющие процессы мысли, и — с точки зрения последних.
А такими основными, определяющими мыслительными процессами являются процессы, порождающие задачи такого типа, как переведение, процессы, посредством которых вырабатываются общие знания о соотношениях (в своем анализе мы выделили их как краевые), наконец — те изменения, которые происходят с процессами мышления, после того как выработаны общие знания-соотношения.
Одним из важнейших результатов попыток эмпирического анализа текстов был вывод, что в основной линии процесса решения задачи остаются лишь формальные действия, а действительно содержательное мышление оказывается заключенным в том, что получило название краевых процессов. Таким образом, мы пришли к задаче рассмотреть один за другим все краевые процессы. При этом оказалось, что все тексты, соответствующие этим частям процессов мысли, содержат ссылки либо на объекты, либо на знак другого типа. В процессах решения геометрических задач это были ссылки на геометрические чертежи и построения. В химии это были ссылки на формулы или на преобразования самих веществ, в физике — на модели объектов (схемы рычагов, представления о строении вещества и т. п.). Понять структуру этих мыслительных процессов без анализа природы и происхождения геометрических чертежей, химических формул, физических схем и т. п. было невозможно, и, таким образом, мы оказались вовлеченными в пространное исследование структуры знаковых средств геометрии, химии, физики и других наук.
Основным выводом этого исследования (в интересующем нас сейчас плане) было положение, что процесс собственно мышления обязательно имеет двухплоскостное строение, что анализ его обязательно предполагает функциональное различение объектов и знаков и, соответственно, познавательных действий с объектами и действий со знаками. Иначе этот же вывод можно выразить так: подавляющее большинство текстов, содержащих решение задач, состоят из целого ряда различных и относительно замкнутых языков; эти языки лежат не наряду друг с другом, а образуют как бы различные «слои» текста: элементы одного языка, как, например, языка чертежей, могут выступать в роли объектов, описываемых с помощью других языков.
Нетрудно заметить, что последний вывод повторяет основной тезис первой и второй глав работы. Может показаться странным, что, постоянно настаивая на этом тезисе, мы с самого начала не положили его в основание всего анализа. Но это было не только оправданно, но даже необходимо. Приняв идею двухплоскостности в исходном пункте анализа, мы должны были бы вычленять в эмпирическом материале элементы плоскости содержания и элементы плоскости формы, ничего не зная ни о тех, ни о других. Временное отвлечение от идеи двухплоскостности, напротив, позволило нам выделить формальную часть рассматриваемого процесса мышления и каким-то образом расчленить ее. Специально оговоримся: это расчленение ни в коем случае не может рассматриваться как точное и окончательное, оно должно быть уточнено и даже существенно исправлено на основе анализа содержательных частей процесса мышления, заключенного в рассматриваемых текстах, и выведения (функционального или генетического) из них формальных структур и операций. Но все это — дело второго этапа в исследовании заданного текста, а пока важно было получить хотя бы грубую основу. И она получена.
Итак, если на первом этапе нашего анализа мы не учитывали двухплоскостной природы мышления и это позволило нам выделить формальную часть рассматриваемых процессов мышления, то потом, когда формальная часть уже выделена, отвлечение от фактора двухплоскостности становится уже недопустимым.
Но если этот факт учитывать и если из него исходить, то это ставит ряд новых вопросов и вносит новые коррективы в схему эмпирического анализа. Мы хотим особенно подчеркнуть три из них.
Во-первых, как сочетать начальный принцип выделения «конечного» и «исходного» знания с новым принципом двухплоскостности? В частности, возникает вопрос: с рассмотрения какой плоскости надо начинать анализ? По-видимому, с плоскости «объектов», так как именно она, по предположению, является определяющей. Но если начинать надо с нее, то это фактически будет означать, что в функциональном анализе мы должны выделять не конечные и исходные знания, а конечное знание и исходный объект. Это уже совершенно новая проблема, которую мы до сих пор не обсуждали и метод решения которой представляется совершенно неясным.
Во-вторых, какова структура простейших операций мысли? Если до сих пор, рассматривая операции мысли как чисто линейные образования, мы могли не ставить этот вопрос, так как тот или иной ответ на него нисколько не влиял на метод анализа сложных процессов мысли, то теперь, в свете тезиса о двухплоскостности процесса мысли, он приобретает первостепенное значение, так как, абстрактно говоря, становятся возможными различные способы связи операций в сложном процессе мысли и, соответственно, различные схемы анализа.
В-третьих, сохраняет ли рассматриваемый процесс мысли свое «Т-образное» строение при разложении его на двухплоскостные единицы? Ведь мы пришли к изображению процесса в виде «основной» и ряда «краевых» линий в результате попыток представить его как гладкую последовательность линейных единиц; может быть, этот результат был следствием неадекватности нашего понимания и методов анализа действительному строению процесса мысли и после изменения исходной гипотезы окажется, что процесс представляет собой линейную последовательность двухплоскостных образований.
Решение поставленных вопросов предполагало обращение к более детальному анализу обеих плоскостей мышления — плоскости знаковой формы и плоскости содержания.
Важнейший вывод, который мы получили из дальнейшего анализа текстов, заключался в следующем: плоскость знаковой формы в математических, физических и химических текстах сама неоднородна; она содержит, с одной стороны, описания преобразований в плоскости содержания, а с другой — фрагменты чисто формальных систем, внутри которых движение идет без обращения к содержанию, в соответствии с определенными общими правилами.
Например, геометрические тексты из «Начал» Евклида, содержащие доказательства теорем, схематически могут быть представлены так:
Рис. 37
Основу и стержень всего рассуждения составляет движение в объектах — установление определенных отношений между чертежами; описание этих отношений дает возможность устанавливать новые связи между уже имеющимися знаниями и таким путем строить доказательство. Поскольку знания, которые связываются в процессе доказательства теоремы, относятся к другим объектам, нежели конечное знание или само предложение теоремы, постольку без преобразования чертежей, без установления определенных отношений между ними никакое доказательство о целом в «Началах» невозможно.
Но тогда, естественно, возникает вопрос: какую роль в этих рассуждениях играют «формальные движения», для каких целей и как они создаются (или возникают)? Мы изложим здесь лишь самые общие моменты.
Всякое знание, каким бы опосредованным по отношению к объекту оно ни было, возникает первоначально как констатация определенного эмпирически выявленного положения дел (в предметной области или в области знаков). Иначе говоря, исходным для каждого типа знаний является описание. Умозаключение вырастает из описания определенного типа. Первоначально та последовательность утверждений, которую мы теперь рассматриваем как силлогистическое или какое-либо иное умозаключение, появляется как случайное (для субъекта) совпадение эмпирически констатированных утверждений. Например, если даны три предмета — А, В и С, — то три последовательных сопоставления их между собой дают три эмпирических утверждения вида: «А > В», «В > С», «А > С». Или если даны n предметов, то три ряда последовательных сопоставлений (например, атрибутивных и согласования) могут дать три эмпирических утверждения, значимых для этой предметной области, вида: «Все А обладают свойством В», «Все В обладают свойством С», «Все А обладают свойством С». Но многократное сопоставление таких троек утверждений, различающихся по своему предметному содержанию, позволяет вывести (также эмпирически, то есть опираясь на анализ существующих утверждений) правило вида: «Если утверждается, что А > В и В > С, то можно утверждать, что А > С», или аналогичное ему правило: «Если утверждается, что все А обладают свойством В и все В обладают свойством С, то можно утверждать, что все А обладают свойством С». Лишь после стихийного выделения (а затем и сознательного формулирования) такого правила впервые становится возможным формальное, или дедуктивное (в традиционном смысле), умозаключение (или вывод) вида: «А есть В, В есть С, следовательно, А есть С». Это заключение «А есть С» получается не на основе констатации, не на основе выявления определенного положения дел в эмпирической действительности, а помимо него, в силу правила. Оно апеллирует не к положению дел, а к общей значимости правила; оно говорит не о том, что есть, а о том, что должно быть. Собственно, поэтому оно и называется формальным. Если изображать движение мысли в этих двух случаях схематически, то это будет выглядеть примерно так:
Первый случай:
Рис. 38
(Нижняя строчка изображает здесь плоскость содержания, а верхняя — плоскость знаковой формы.)
Второй случай:
Рис. 39
(Нижняя строчка изображает плоскость содержания, вторая снизу — знаковую форму эмпирически полученных утверждений, третья — формальное преобразование эмпирически полученной знаковой формы, а четвертая — правило, в соответствии с которым это преобразование производится.)
Таким образом, всякое умозаключение связано, во-первых, с потерей на определенном отрезке непосредственной отнесенности к плоскости содержания, во-вторых, с появлением новой плоскости — правила, в соответствии с которым совершается умозаключение.
В принципе, по этой же самой схеме складываются формальные структуры и в геометрии, с той лишь разницей, что движение от содержания оказывается здесь более извилистым и опосредованным. Первоначально в системе объектно-чертежной геометрии появлялись отдельные фрагменты таких цепей «формального выведения»; они еще не образовывали замкнутой, «непрерывной системы», а состояли лишь из связок в два — четыре предложения и то и дело перемежались с преобразованиями чертежей; последние дополняли их, перебрасывая мост между отдельными связками предложений, и только вместе, в единстве те и другие «движения» образовывали «непрерывную» систему геометрии. Получалось нечто вроде «двухплоскостной», «двухэтажной» структуры, в которой движение шло то по законам преобразования чертежей (с одновременным дублированием этого движения в словесно-алгебраической форме), то по законам только формального выведения в одной лишь плоскости словесно-алгебраических выражений. Схематически это будет выглядеть примерно так:
Рис. 40
Но — и это нам особенно важно здесь подчеркнуть — внутри этих словесно-алгебраических фрагментов движение было одноплоскостным и подчинялось одним лишь логическим правилам выведения. Такое положение мы находим уже у Евклида. В дальнейшем удельный вес словесно-алгебраических фрагментов все более возрастает, все большее число предложений принимает структуру, необходимую для чисто формального выведения, все отчетливее формулируются принципы формального подхода. Этот процесс можно явственно наблюдать по различным изложениям геометрии в ХVIII—ХIХ столетиях. Наконец, в последней четверти XIX века «строго формальное», или, как стали говорить, аксиоматическое, построение геометрии становится основным лозунгом работы геометров. Появляется целый ряд систем аксиоматического изложения евклидовой геометрии — Дж. Пеано, М. Паша, Дж. Веронезе, М. Пиери, Д. Гильберта и др.[154]
Аналогичный путь проходят и все другие науки — физика, химия, биология, языкознание. Понимание основных тенденций и закономерностей этого исторического процесса очень важно для эмпирического анализа текстов. По мере развития науки организация знаковой формы знаний оказывается все более отдаленной от исходных процессов мысли, или, говоря точнее, она оказывается продуктом целого ряда мыслительных процессов и преобразований, существенно отличающихся друг от друга. И вскрыть за подобными текстами мыслительный процесс, породивший их, — это значит вскрыть всю последовательность этих различающихся движений, всю последовательность соответствующих им задач.
Анализ плоскости содержания наталкивается на свои, не менее серьезные трудности. Одна из них — это определение того образования в содержании, которое задает целостность мыслительных процессов и операций или, иначе, позволяет выбирать единицы мышления.
Заданное в начале определение исходного материала как знаний того или иного типа, по сути дела, ограничивало процесс мышления одними лишь формальными движениями и не давало возможности «схватить» объективно-содержательные операции. Ведь последние как раз характеризуются тем, что они «начинают» не с готовых языковых выражений и знаний, а с самих объектов, и поэтому, естественно, они выпадали из сферы анализа, если мы ограничивали «исходный материал» одними лишь знаниями. Следовательно, чтобы иметь возможность охватить анализом также и реальные мыслительные операции, а вместе с тем и действительные процессы мысли в их целостности, мы должны расширить понятие исходного материала, сказав, что для одних операций — формальных — им являются знания, а для других — реальных — сами объекты.
Это уточнение понятия исходного материала является исключительно важным: только оно дает возможность выделить ту действительность, в которой лежат реальные операции и процессы мысли. Но применить его в ходе анализа самого текста оказывается не так-то просто. Дело в том, что в языковом тексте как таковом мы не можем найти и выделить сами объекты. Выявление их, и то лишь в подразумеваемом плане, возможно только на основе сложного смыслового анализа текста, учитывающего, кроме того, весьма необычные логические характеристики объекта (более подробно мы будем говорить об этом несколько ниже). Поэтому употреблять это различение непосредственно на первом этапе анализа текста невозможно. Единственное, что мы можем и должны сделать в плане уточнения методологии этого этапа анализа, это указать на то, что сам исходный материал процесса мысли сложен и неоднороден по своему составу и что требование найти исходный материал какого-либо процесса означает, что в общем случае надо найти по меньшей мере четыре различных его компонента: 1) языковое выражение, выступающее в роли формального и, соответственно, краевого знания (в узком смысле этого слова) и превращающее этот процесс в определенном аспекте в процесс соотнесения; 2) объекты, в которых мы выявляем определенные свойства, — в данном случае зафиксированные в первой части общего формального знания; 3) познавательные действия, посредством которых мы выявляем эти свойства в объектах; 4) языковое выражение, фиксирующее выявленные свойства.
Элементы, перечисленные в пп. 2), 3) и 4), дают нам фактически структуру исходного знания, то есть то, что мы с самого начала фиксировали в понятии исходного материала. Элементы, идущие под п. 1), при первом уточнении были вынесены в краевое знание, но теперь могут быть охарактеризованы как особые элементы исходного материала. Перечисляя элементы «исходного материала», мы отнюдь еще не выявляем операцию, приводящую к образованию исходного знания, и тем более не делаем шагов в анализе структуры этой операции, — мы только указываем, что за этим, и именно за этим, знанием должна скрываться «реальная» операция мышления. Тем самым мы выделяем предмет для второго этапа анализа текста, который направлен на выяснение структуры реальных мыслительных операций и начинается лишь после того, как выделены, обозначены и тем самым отграничены друг от друга все процессы и операции, входящие в анализируемый текст.
Сделанный выше вывод о характере исходного материала процесса мышления позволяет по-новому подойти к проблеме целостности (и, соответственно, частичности) любых операций и процессов мышления. Это исключительно сложный, но вместе с тем, по-видимому, и самый важный вопрос. Действительно, чтобы решить вопрос о строении различных процессов мысли, необходимо очень четко представлять себе элементы, из которых они складываются, и характеристику целостной единицы. Мы предположили, что как исходным, так и конечным материалом всякого действительного процесса мышления должны быть сами объекты или то, что функционально выступает в роли объектов.
Этот подход становится особенно ясным, если воспользоваться для пояснения схематическими изображениями. Например, в процессе соотнесения, который мы изображаем:
Рис. 41
ни одна из выделенных частей-связей, включая и первую — реальную, с точки зрения этого определения не является целостным процессом мысли: первая, если брать ее изолированно, не содержит обратного движения к объекту, вторая, взятая отдельно, не имеет объекта ни в своем начале, ни в конце, а третья — опять-таки если рассматривать ее саму по себе — не имеет начального движения от объекта. Но та же самая первая часть-операция станет целостным процессом мысли, если она будет осуществляться не в контексте процесса соотнесения, а сама по себе и для себя. В этом случае она будет содержать как прямое движение от X к знаку (А), так и обратное движение от (А) к X, и ее нужно будет изобразить в схемах:
Рис. 42
Если описывать наглядный вид самой схемы, то можно сказать, что целостным процессом мысли являются операции или комбинации операций, представляющие собой как бы «замкнутые кольца».
Подобным же целостным процессом мысли может стать комбинация из первой и второй операции в том случае, когда мы будем относить к объекту X все формальное выражение (А) → (В). Схематически этот процесс можно будет изобразить примерно так:
Рис. 43
В свете этих положений о целостности и частичности операций и процессов мысли мы можем по-новому подойти также и к оценке различия между реальными и формальными операциями. Уже самого поверхностного рассмотрения приведенных выше схем достаточно, чтобы заметить, что реальная операция, если брать ее саму по себе, всегда может стать целостным процессом мысли: для этого она должна только включать в себя заключительное отнесение к объекту, что полностью соответствует ее строению. Формальные операции, если брать их сами по себе, напротив, никогда не могут стать целостными процессами мышления: их природа в принципе не допускает движения от объектов. Поэтому они всегда остаются частичными мыслительными операциями и могут образовывать процессы мышления только в связи с какими-либо реальными операциями. Этот вывод позволяет нам также утверждать, что формальные операции нельзя рассматривать в одном ряду с «реальными», собственно мыслительными операциями или с целостными процессами мышления.
Обобщая анализ процесса соотнесения, мы можем сказать, что вместе с реальными операциями (одной или несколькими) в один сложный процесс мышления могут сочленяться не только две формальные операции из действий типа «объединения» и «исключения», но, очевидно, и целые цепи их, которые схематически можно будет изобразить так:
Рис. 44
И какими бы длинными ни были эти цепи, они всегда будут представлять собой единый целостный процесс, если только у них будет всего одно движение от объекта и одно «возвращение» к объекту, и каждый раз такой процесс мысли будет представлять собой как бы замкнутое циклическое движение[155].
Изложенная выше гипотеза дает, с нашей точки зрения, ключ к решению проблем целостности процессов мысли. Но в том виде, [в каком] она сформулирована, она применима лишь к очень небольшой группе процессов мышления, построенных в один цикл и имеющих для всех своих частей один объект. Подавляющее большинство реальных процессов мысли имеет заведомо иную структуру: они раскладываются на такие операции, которые имеют разные объекты, причем явно разнородного порядка, например, треугольники, стороны треугольников, параллельность или перпендикулярность сторон и т. д. Это обстоятельство поднимает целый ряд новых сложных проблем.
Суть их в самом общем виде может быть выражена следующим образом: если сложное рассуждение (направленное на решение определенной задачи) разлагается на отдельные операции и содержит, соответственно, ряд знаний, то оно должно содержать также и ряд объектов (в предельном случае — как раз по числу этих знаний). Вместе с тем это рассуждение, если оно является одним цельным образованием, должно содержать всего один объект, к которому относится вопрос задачи. Преодолеть эту антиномию можно только одним способом, а именно, предположив, что объекты частичных знаний и операции находятся в определенных отношениях и связях друг с другом и образуют благодаря этому сложную структуру, которая и является объектом всего мыслительного процесса в целом.
Но такой вывод выдвигает на передний план вопрос о видах этих объектов (с точки зрения целого) и их взаимоотношений. В частности, исключительно принципиальное значение имеет вопрос общего порядка: можно ли все эти многочисленные и разнообразные объекты рассматривать как лежащие наряду друг с другом, как бы на одной линии, или же между ними существуют какие-то сложные иерархические отношения? От того или иного ответа на этот вопрос зависит очень многое в понимании всей структуры сложных процессов мышления.
При этом надо помнить, что речь идет совсем не об объектах как таковых, то есть не о реальных вещах, а об «объектах знания». Мы занимаемся здесь исследованием не объектов того или иного типа, а исследованием процесса мышления, и объекты знаний должны интересовать нас именно в этом плане. Иначе говоря, нас должны интересовать не просто объективные взаимоотношения и связи между объектами знания в онтологическом плане, а те отношения между ними, которые устанавливаются процессом мышления, то есть отношения между ними как объектами разных знаний, включенных в процесс получения другого знания. Но это означает, что вопрос об отношениях объектов частичных знаний друг к другу и к объекту целого сливается с вопросом об отношениях друг к другу самих знаний и должен рассматриваться именно в контексте последнего. Иначе: решить вопрос о взаимоотношении объектов знаний в сложном процессе мышления — это и значит решить вопрос о взаимоотношении соответствующих знаний. Таким образом, здесь не может быть никакой чистой онтологии, а может быть только логика и, соответственно, логическая онтология.
Тогда вопрос, сформулированный выше, приобретает вид: можно ли все многочисленные и разнообразные знания и операции, входящие в анализируемый сложный процесс, рассматривать как лежащие наряду друг с другом, как бы на одной линии, или же между ними существуют сложные иерархические отношения, и если да, то какие? Но решить этот вопрос — это и значит решить вопрос, как относятся друг к другу объекты этих знаний. С другой стороны, от решения этого вопроса, хотя бы в общем виде, в свою очередь зависит, что именно мы будем называть объектами и, соответственно, выделять в качестве объектов в конкретных эмпирически заданных процессах.
Поясним это на примерах. Предположим, что мы анализируем высказывание о взаимоотношении двух треугольников X и Y. Может ли быть названо это взаимоотношение объектом? Существует ли оно как объект? Мы его, конечно, объективируем, но достаточно ли констатации одного этого факта, чтобы уже можно было говорить об объектах? И не исчезает ли у нас тогда всякое различие между объектом и содержанием знания? И, наконец, даже если мы признаем, что взаимоотношение треугольников есть объект, то можно ли его рассматривать как объект такого же типа и слоя, какими являются сами треугольники X и Y?
Другой пример — стороны треугольников в высказывании: «В подобных треугольниках отношения соответственных сторон равны». Можно ли рассматривать их как объекты вообще и как объекты, лежащие наряду с такими объектами, как сами треугольники, в частности? Если бы мы рассматривали по отдельности такие знания, как «Вот сторона а треугольника X», «Вот треугольник X», «Вот отношение между сторонами a и b треугольника X» и т. п., то мы могли бы это сделать, то есть могли бы рассматривать их не только как объекты, но и как объекты, лежащие как бы на одной линии. Действительно, в каждом из этих знаний, если брать его само по себе, между объектом и знаковой формой, фиксирующей определенное его свойство, такое же отношение, как и в другом, и нет, собственно, ничего, что мешало бы нам расположить их рядом друг с другом, на одной линии, и также сопоставлять между собой. Но когда мы берем эти знания и соответствующие им объекты в контексте и в структуре одного процесса мышления, то мы уже не можем так подходить, а должны выяснить их взаимоотношения с точки зрения самого процесса мышления.
Проведенный нами анализ самого разнообразного, в том числе и геометрического, материала подсказывает нам ответ на вопрос относительно общих типов знания и возможных взаимоотношений между ними. И, прежде всего, он дает возможность наметить три основные группы процессов мысли, которые могут составлять элементы сложных процессов.
Для характеристики процессов первой группы можно взять мыслительные операции, которые мы осуществляем, отвечая на вопросы: «Сколько предметов на этом столе?», «Какова длина этого стола?», «Равны ли по длине эти две веревки?» и т. п. Во всех этих случаях исследуемый объект и вопрос относительно него заданы таким образом, что существует одна познавательная операция — счет, изменение, положение и т. п., — решающая задачу. Эта познавательная операция направлена непосредственно на объекты (и сама представляет собой особую модификацию замещения одних объектов другими), она выделяет в объектах определенное содержание и может рассматриваться как лежащая в одной плоскости с самими объектами. Результат этой познавательной операции выражается в определенной знаковой форме (цифры, слова «равно» и «не равно» и т. п.), которая находится уже как бы в другой плоскости по отношению к объектам и самой операции: операция как бы исчезает в этом языковом выражении, последнее замещает операцию и выделенное посредством нее содержание. Наглядно-схематически описанный процесс мысли может быть изображен в формуле, которую мы уже чертили выше (см. рис. 42), где X — объект, ∆ — непосредственно практическая часть мыслительной операции, (А) — знаковая формула, а вертикальные стрелки изображают переход от объективного содержания, выявленного в плоскости объектов — X∆, к знаковой форме, лежащей уже в другой, более «высокой» плоскости, и назад, от знаковой формы к объекту X. С точки зрения этой схемы мы можем несколько уточнить то, что говорили выше относительно самой операции: она соединяет плоскость объектов и плоскость знаковой формы.
Перейдем ко второй группе процессов. В ряде случаев объект и вопрос относительно него бывают заданы таким образом, что не существует одной познавательной операции, посредством которой можно было бы непосредственно решить задачу. Например, нельзя непосредственно сопоставить по длине два непередвигаемых объекта, расположенных в разных местах; нельзя измерить длину кривой линии прямолинейным эталоном; и т. п. В этих случаях задачу решают, преобразуя исходный объект X к такому виду Y или замещая объект X другим объектом Y — таким, что к Y может быть применена какая-либо операция типа ↑ ∆ ↓, дающая знание, которое может рассматриваться как ответ на вопрос относительно X. При этом между X и Y устанавливается особое отношение замещения, которое получило название отношения эквивалентности[156].
Именно таким образом, к примеру, решал задачу Г. Галилей, когда он приступил к изучению свободного падения тел, но не мог достаточно точно измерять время такого движения и заместил его движением шарика, скатывающегося по наклонной плоскости. При этом он должен был специально обосновать, что оба эти движения, как замещаемое, так и замещающее, подчиняются одному и тому же объективному закону[157].
Наглядно-схематически описанный процесс решения задачи может быть изображен формулой:
Рис. 45
или, наконец, формулой вида:
Рис. 46
Знак «=» (читай «эквивалентно») обозначает здесь замещение объекта X другим объектом Y, а γ — любой сложный процесс, обеспечивающий это замещение. Для процессов этой группы характерно то, что как операция замещения, так и непосредственно практическая часть познавательной операции — ∆ — осуществляются в плоскости объектов, а языковое выражение (А), фиксирующее содержание, выделенное посредством ∆ в объекте Y, относится к объекту X.
В качестве примера процессов третьей группы можно взять любой процесс соотнесения. Необходимым условием их являются предварительная выработка и использование в ходе решения определенной задачи сложной знаковой формы (иначе — формального знания), которая в простейших случаях представляет собой отдельное выражение вида «Все (В) суть (А)» или систему таких выражений. Наглядно-схематически эти процессы мысли мы изображаем в формулах:
Рис. 47
где (В) есть знаковое выражение, фиксирующее результат применения ∆ к объекту X, а λ изображает «формальные преобразования» (осуществляемые в соответствии со связями и правилами формальной знаковой системы), приводящие выражения вида (В), (С), (D)… к виду (А), который может рассматриваться как ответ на исходный вопрос относительно объекта X.
Другими примерами процессов этой же группы будут: сложение нескольких чисел, дающее ответ на вопрос о количестве объектов в совокупности, части которой находятся в разных местах; вычисление длины окружности на основании формулы l = 2πR, после того как измерена длина радиуса этой окружности; использование уравнения химической реакции для ответа на вопрос, какие вещества получатся, если мы приведем во взаимодействие другие определенные вещества; и т. п. Для всех процессов этой группы характерно, что большая часть составляющей их деятельности лежит в плоскости знаковой формы (есть, следовательно, деятельность не с объектами, а со знаковыми выражениями) и имеет чисто формальный характер.
Специально отметим, что процессы каждой из этих групп могут комбинироваться с другими (по сути, вторая и третья схемы уже содержат внутри себя первую, но вторая и третья также могут быть объединены); в каждой из них заключены широкие возможности для присоединения новых элементов как по краям, так и внутри схемы. В общем случае сложные процессы мысли имеют, по-видимому, нелинейное строение; входящие в них знания и операции располагаются не последовательно друг за другом, а сочленяются весьма разнообразным и причудливым образом. В частности, можно предположить, что нередко встречаются такие процессы или кольцеобразные сочленения вида:
Рис. 48
или кольцеобразные сочленения вида:
Рис. 49
Первая схема, к примеру, может служить для изображения процесса решения геометрической задачи, при котором исходная замещающая фигура включается в более сложную фигуру и получает в связи с этим новые определения, позволяющие в соответствии с уже имеющейся сложной знаковой формой приписать этой фигуре (а вместе с тем и объекту X) новое свойство; (β) в этой схеме изображает геометрическую фигуру, замещающую на основе операции ∆ исходный объект, (α) — эта же фигура, получившая новое определение — знак эквивалентного замещения, ∆' — операция, выделяющая в (α) свойство, которое фиксируется в знаке (В), а (А) — знаковое выражение свойства, которое в соответствии с формальным знанием (В) → (А) приписывается (α), затем (β) и, наконец, самому X.
Специфику сложных процессов мысли, очевидно, в каждом случае образуют, во-первых, сами составляющие операции, их содержание и строение, а во-вторых, порядок и способы комбинирования этих составляющих. Большую роль играет при этом соотношение содержательных и формальных операций в этих процессах. Важно также отметить, что часто повторяющиеся комбинации элементарных процессов закрепляются в виде определенных, строго фиксированных приемов.
Важно специально отметить — и это отчетливо видно на самих схемах, — что на определенных отрезках подобных сложных мыслительных процессов знаковые формы, замещающие исходный объект, могут рассматриваться как объекты особого рода и тогда к ним применяется особая деятельность, напоминающая те содержательные преобразования собственно объектов, которые мы рассматривали выше в качестве второго случая. Многочисленные примеры этого мы видели при разборе мышления в геометрии.
Это обстоятельство объясняет и ту относительность понятий объекта и содержания знания, с которой мы постоянно сталкивались выше. Действительно, пусть X есть исходный объект. Операция ∆↑ выделяет в нем определенную сторону. Мы получаем содержание, которое в своем логическом анализе выражаем знаками Х∆. Это содержание в ходе образования знания обозначается, фиксируется знаком (β). Благодаря этому оно опредмечивается, овеществляется, само становится особым объектом, с которым мы можем действовать, действуя определенным образом со знаком (β). Так появляются объекты особого рода. Это не просто материал знака; взятый таким образом, он может быть объектом, но это будет уже нечто совсем другое. Это — содержание Х∆ в чистом виде, как бы оторванное от X (а оно действительно отрывается, поскольку вместо X появляются Y, Z и т. д.), выступает в виде самостоятельного объекта. Но оно может сделать это лишь постольку, поскольку оно выражено, обозначено, зафиксировано в знаке, который, собственно, и выступает как вещная оболочка этого содержания, как плоть того объекта, сущностью которого является это содержание. Но это содержание, даже зафиксированное в знаке, не будет еще объектом до тех пор, пока к нему не будет применена определенная деятельность. И эта деятельность, деятельность особого вида, возникает. Она направлена непосредственно на материал знаков — и это обстоятельство накладывает на нее определенный отпечаток, то есть определяет какую-то ее сторону, — но в существе своем она направлена именно на содержание, это есть оперирование с содержанием, и основные законы ее поэтому определяются именно содержанием. Деятельность эта такова, что в содержании Х∆, взятом как объект (β), [это оперирование] выделяет новое содержание (β)∆', которое, в свою очередь, выражается, обозначается, фиксируется в знаке. Если говорить о смысле этого повторного выделения содержания, то оно должно заключаться, по-видимому, в [X∆]∆', и выше мы уже ставили вопрос, каким должно быть (β) по своим материальным свойствам, чтобы это стало возможным. Понятие знака-модели было попыткой ответить на этот вопрос, но она требует, конечно, еще самого тщательного критического обсуждения.
Во всяком случае, приведенные выше схемы возможного строения сложных процессов мышления объясняют довольно удачно динамику объекта и содержания — их относительность и переходы друг в друга. Они показывают, как может сложиться сложная иерархия деятельностей, выделяющих в объекте содержание, переводящих содержание в объект, снова выделяющих уже в этом новом объекте содержание и снова переводящих его в объект и т. д., и т. д.
Но, по-видимому, сама сложность этой иерархии является недостатком, и поэтому на определенных этапах развития мышления (и науки) появляются процессы, обеспечивающие «уплощение» и «упрощение» ее. Это становится возможным благодаря созданию новых, более простых моделей содержания, со своими особыми отношениями между элементами и со своей особой деятельностью переходов. История науки, в частности геометрии, содержит, на наш взгляд, очень убедительные подтверждения того, что такой процесс есть. Исследовать его в деталях и подробностях — задача будущего.
Другой интересный момент, отчетливо выступающий при анализе приведенных выше схем процессов мышления, касается функциональных определений объекта. В процессе соотнесения был всего один объект (хотя теперь, обогащенные всем проделанным анализом, мы могли бы найти в нем, возможно, и большее их число); он совмещал в себе три функциональных определения: во-первых, был тем, что исследуется и познается в данном процессе мысли; во-вторых, был тем, на что непосредственно направлена практическая содержательная операция; и, наконец, в-третьих — тем, к чему в конце процесса мысли относится знаковое выражение, оставшееся после исключения промежуточных членов в общем формальном знании. Таким образом, объект в процессе соотнесения был объектом исследования, объектом содержательного оперирования и объектом отнесения. В процессах мышления такого типа, как изображенные на новых схемах, эти три определения уже расходятся. Объект исследования задается исходным вопросом задачи; поэтому в каждом конкретном процессе мысли мы можем считать его неизменным и полагать, что он легко определяется. На первом этапе исследования этот объект может быть вместе с тем и объектом оперирования, но затем в сложных процессах мысли объектами оперирования могут становиться все новые и новые знаковые формы. В каждом частичном процессе, который мы можем выделить как относительно самостоятельный, они будут вместе с тем и объектами исследования, но в контексте всего сложного исходного процесса мысли эти определения к ним уже неприменимы.
Эти факты выдвигают на передний план новые обстоятельства, а именно проблему отнесения. В процессах соотнесения мы рассматривали заключительный акт отнесения как направленный на тот же самый единственный объект, с которого начиналось движение. Это давало нам возможность рассматривать само это отнесение и его направленность как простое следствие исходного движения от объекта и фактически элиминировать специальный анализ самого отнесения и определяющих его факторов. В рассматриваемых теперь сложных процессах последнее языковое выражение непосредственно соответствует иному объекту, нежели тому, с которого началось движение; оно, следовательно, не может рассматриваться как простое следствие исходного движения, и поэтому исследование его направленности и функции в сложном процессе мышления выделяется на передний план и становится специальной задачей. Особую проблему, в частности, ставит вопрос: существует ли свое частное отнесение в частичных процессах мысли, входящих в более сложный процесс, или в таких процессах есть только одно общее завершающее отнесение к исходному объекту исследования? Нетрудно заметить, что этот вопрос означает по существу следующее: какая из двух приведенных выше формул — первая, «раскрытая», или вторая, «циклическая», — точнее передает строение мысли, или, может быть, существуют процессы, соответствующие как одной, так и другой? И если в частичных процессах-элементах существуют свои локальные отнесения, то в каком отношении стоят они к общему, заключительному? К этой же группе вопросов принадлежит и вопрос о целостности процесса мысли; в частности, в свете новых моментов требует дополнительного анализа выдвинутая выше идея, что признаком целостности служит цикличность процесса. Если верна и вторая схема, то эта идея будет, очевидно, ложной.
Подведем некоторые итоги нашего анализа. Столкнувшись с задачей: выделить объекты знаний в сложном процессе мысли, мы вынуждены были поставить вопрос о возможных типах этих объектов, который затем слился с вопросом о возможных типах знаний в этих процессах. Решение последнего вопроса, в свою очередь, оказалось зависимым от решения вопроса о возможных взаимоотношениях знаний и их объектов внутри сложных процессов мысли (ибо в этом, как выяснилось, и заключена суть вопроса о типах). Таким образом, здесь переплелись два вопроса, которые раньше казались нам раздельными: 1) о возможных типах знаний и объектов знаний и 2) о слоях, или уровнях расположения, этих знаний, их объектов и соответствующих мыслительных действий в контексте сложных процессов мышления. Решение первого оказалось зависимым от решения второго, а ответ на второй, в свою очередь, оказался связанным с анализом строения тех операций мышления, посредством которых эти знания получаются из других. Таким образом, и здесь — мы повторим это еще раз — нет никакой чистой онтологии, а есть особый логический анализ, включающий в себя в качестве подчиненных онтологические моменты.
Этот вывод крайне важен для оценки исторических подходов к проблеме. Рассматривая их, необходимо разделить вопросы, касающиеся знаний, и вопросы относительно объектов этих знаний, так как обсуждение их шло принципиально различным образом: все, что касалось знаний, рассматривалось в гносеологии и логике, а все, что касалось объектов знания, — по преимуществу в онтологии (или метафизике).
Исключительно интересные постановки вопроса об объектах различных знаний и об их статусе имеются у Аристотеля в «Метафизике». Примечательно также, что число, выражавшее отношение, во времена Евклида рассматривалось вообще не как число, во всяком случае — как сущность совершенно другого рода, нежели обычные числа, полученные из пересчета[158]. В какой мере XX век стоит позади в тонкости анализа, можно видеть хотя бы на примере рассуждений Серрюса: «…мы рассматриваем мысли об объектах, поставленные лицом к лицу с предикативными построениями, — пишет он. — Мы исследуем субъекты суждений восприятия, повествовательных суждений, а также субъекты научных суждений. Мы должны будем остановиться на определениях — определениях имен и определениях вещей. Далее мы рассмотрим — в разделе о возможных субъектах — аристотелевский род и математическое множество, перебрав таким образом [курсив мой — Г. Щ.] — по крайней мере мы так думаем — существенные формы субъектов, определенные посредством их отношений к их предикатам» [Серрюс, 1948, с. 154]. Специального разбора требуют гносеологические концепции объекта А. Мейнонга и Э. Гуссерля. Б. Рассел пришел к различению типов объектов от собственно логических проблем. Но никто из них так, по-видимому, и не дошел до постановки задачи: классифицировать объекты знания с точки зрения строения процессов мысли, а затем свести все это в единой таблице объектов современной человеческой науки.
Но до тех пор пока не решена эта задача, невозможен анализ самого главного в сложном процессе мысли — переходов от одних частных объектов к другим. У нас не оказывается никакого принципа, который помог бы нам за совершенно хаотическим переплетением многозначных форм высказываний увидеть закономерный ход мысли. Этот вывод ставит перед нами задачу первоочередной важности: рассмотреть способы содержательного оперирования с объектами разного типа (и, следовательно, разных слоев мышления), разложение объектов в соответствии с этими способами деятельности и возможности замены одних способов деятельности другими при соответствующей замене формы обозначения исходных содержаний. Богатый материал для такого анализа дает, по-видимому, как раз геометрия. Но детальный анализ ее в плане этих вопросов — дело будущего.
Задачи и цели содержательного функционального анализа текстов заключались совсем не в том, чтобы выяснить и объяснить строение каждого из них. Такая задача, конечно, может возникнуть в методологии или теории науки — например, объяснить строение «Начал» Евклида или структурной теории Бутлерова, — но она не может быть решена без предварительного решения другой, собственно логической задачи: выработать аппарат понятий для такого объяснения. Именно эту вторую задачу и должен решать функционально-генетический анализ текстов. Но не сам по себе, как мы это уже не раз подчеркивали, а в контексте более сложного движения — восхождения, и, следовательно, в связи с другим процессом — функционально-генетическим выведением. Итогом всего движения должна быть генетическая теория мышления как такового. Именно в форме теории такого предмета должен предстать аппарат понятий, необходимых для анализа и объяснения науки, научных знаний. Но чтобы стала возможной вторая часть восхождения — генетическое выведение, функциональный анализ должен представить эмпирически данные тексты в виде таких образований, которые допускают генетические отношения и связи и делают возможным генетическое построение теории мышления. Иначе говоря, он должен выделить в эмпирических текстах такие образования, которые действительно развивались и развиваются. Но это возможно только в том случае, если само разложение [изначально] будет проводиться с учетом этой задачи — воспроизведения мышления в виде генетической системы — и, следовательно, будет непрерывно координироваться с последующим выведением. Зависимость анализа от последующей задачи генетического выведения будет и должна проявляться буквально во всем — и в выборе эмпирического материала для сопоставления, и в характере выделяемых эталонов, и в способах связи этих эталонов в системы. Благодаря этому содержательный функциональный анализ с самого начала превращается в функционально-генетическое разложение.
Но к этому же результату приводят и другие факторы, а именно те трудности, которые встали в ходе анализа текстов, направленного на реконструкцию скрывающегося в них мышления. Дело в том, что подавляющее большинство процессов мышления, даже после того как они сложились и оформились в определенной знаковой форме, не остаются в своем первозданном виде, а включаются в контекст еще более сложных процессов мысли и начинают там преобразовываться и изменяться. Образующие их движения в плоскости содержания замещаются другими движениями в плоскости формы; при этом сами процессы мысли по внешности сокращаются, свертываются, и это сильно затрудняет, а подчас делает просто невозможным выделение их истинного состава и структуры, а вместе с тем выделение, с одной стороны, «задач» познания, а с другой — объектов и предметов знания. Чтобы преодолеть это затруднение, приходится обратиться к сопоставлению исторически следующих друг за другом способов решения одних и тех же задач. Такое сопоставление позволяет увидеть за сокращенными, свернутыми процессами мышления их исходные формы, найти законы и правила этого свертывания и на основе этого развернуть всю полную реальную структуру анализируемых процессов мысли. И благодаря этому дополнительному сопоставлению часто функциональное разложение превращается в функционально-генетическое.
Что же это за образования, выделяемые в эмпирически данных текстах, которые должны допускать генетическое представление теории мышления? Как следует из описанного выше опыта разложения текстов, таких образований три, и в каком-то смысле они независимы друг от друга: 1) операции мышления, 2) относительно замкнутые однородные системы знаковой формы, объединяемые в формальные исчисления, 3) способы связи операций и формальных структур, включаемых в процессы решения задач (или в описания объектов). Все эти разнородные элементы должны быть теперь объединены генетическими связями и отношениями и сведены в одну «историческую теорию» мышления как такового. В этом состоит задача второго этапа исследования — генетического выведения, или генетической дедукции. Но мы еще должны выяснить, в какой мере и как это может быть сделано.