Глава 2. Какой формы морская вода?

Жидкость легко меняет форму. Таков один из главных ее признаков. В любом школьном учебнике физики вы прочтете, что жидкость обладает свойством принимать форму сосуда, в который она налита. (Исходя из этого определения, ученые периодически пытаются установить, а нельзя ли отнести сюда и кошек^[52].) Поскольку жидкая морская вода испытывает силу притяжения, направленную к центру планеты, океан заполняет все углубления земной поверхности, расположенные ближе к гравитационному центру^[53]. Но по большому счету, несмотря на все эти выступы и выемки, поражающие масштабами простых смертных, рельеф Земли можно считать почти ровным. Расстояние от дна самого глубокого океанического желоба до вершины горы Эверест составляет всего 0,3 % радиуса нашей планеты. А средняя глубина океана в пять раз меньше: 3,68 километра, или 0,06 % земного радиуса. Если для наглядности представить Землю в виде обыкновенного воздушного шарика, глубина Мирового океана будет соответствовать толщине резиновой оболочки. Да, океан покрывает нашу планету сравнительно тонкой пленкой, и все-таки различия в толщине этой пленки чрезвычайно важны. Почему так? Дело в том, что поведение океана определяется в первую очередь горизонтальными сдвигами – перемещениями водных масс, которые движутся относительно друг друга, но при этом остаются на той же глубине. Когда же слои в океанской толще поднимаются или опускаются, это принципиально перестраивает всю картину (в чем мы имели случай убедиться на примере апвеллинга у берегов Южной Америки). И разумеется, если на пути прохождения вод возникают непреодолимые препятствия вроде гигантских земных континентов, то потоки вынужденно меняют свое направление.

Какой-нибудь не в меру саркастичный наблюдатель, глядя на Землю из космоса, мог бы сравнить океан с неглубокой шарообразной лужицей, да еще с прорехами. Действительно, та емкость, в которую «налит» океан, имеет весьма причудливую конфигурацию. Но именно это и сообщает океанической машине ее неповторимый характер: создает барьеры для перемещения водных масс и порождает фантастическое разнообразие внутренних процессов и закономерностей. Стоит также иметь в виду, что форма Мирового океана вовсе не статична. Мало того что контуры берегового рельефа постоянно трансформируются под влиянием сезонных колебаний и приливно-отливных вод, так еще и сама поверхность океана не может считаться идеально ровной (даже если устранить бесконечно набегающие волны). А значит, прежде чем рассматривать «анатомию» океана, логично будет сначала изучить его форму, иначе говоря – пространственные границы. И начнем мы с того, что доступнее всего человеческому взору: с поверхности. Рельеф океанской поверхности

Три часа утра. Лагерь начинает оживать. Я сегодня спала прямо под звездами, на пляже. Остальные выбрали для ночлега хижину хале (по сути, крышу на столбах), принадлежащую местному гребному клубу, – там нашлось несколько дощатых столов. Кое-кто расположился на земле, свернувшись калачиком возле каноэ. Сами каноэ мы экипировали для плавания накануне вечером: при свете фонариков скрепили тросами все детали (традиционная гавайская техника вязания узлов поистине бесценна) и закрыли водонепроницаемыми чехлами (дань современности). Вот уже без четверти четыре. Нас зовет Кимокео, и мы собираемся под навесом хале. Четыре подслеповатые лампочки высвечивают множество лиц, знакомых и незнакомых, – всего сорок человек. Как обычно перед отправлением, мы встаем в большой круг и беремся за руки. Кимокео, как всегда, возносит благодарность старейшинам (купуна) и говорит о месте человека в этом мире – между небом, землей и океаном. Вчера вечером он объяснял нам философию каноэ: смысл не в конкретном способе гребли и не в техническом совершенстве, а в эмоциональной связи между членами экипажа. Еще выступала одна из старейшин. «Океан может принять вас в свои объятия, – сказала она. – Но может и раздавить. Когда завтра выйдете в пролив, не забудьте о духе алоха». Алоха для гавайцев значит гораздо больше, чем просто приветствие. Это слово выражает любовь, согласие, отзывчивость. Это своего рода культурный код, в котором слиты важнейшие ценности взаимовыручки и добрососедства. Отсюда и ритуальный круг: он на физическом уровне дает нам почувствовать себя единой командой, цельным организмом. Когда Кимокео произносит последние напутственные слова, мы, немного помолчав, крепко сжимаем друг другу руки и идем рассаживаться по каноэ.

Такие водные походы – слегка модернизированный вариант древних традиций. Все строится вокруг каноэ, этого удивительного судна, на котором можно пересекать гигантские расстояния; нужна лишь известная сноровка плюс слаженность и взаимопонимание в команде. Кимокео стоит теперь на сумрачном пирсе и трубит в большую раковину, дожидаясь, когда из темноты прилетят ответные звуки. На нем – ярко-оранжевый спасательный жилет, самый что ни на есть современный, и в этом нет ничего странного. Материальные детали тут вторичны. Важен именно дух. И потом, нашему капитану уже семьдесят два, и его жена настаивает, чтобы он был в жилете.

На трех шестиместных каноэ нам предстоит перебраться с острова Гавайи, самого крупного в архипелаге, на соседний остров Мауи. Сначала надо будет преодолеть пролив, а потом еще пройти приличное расстояние вдоль берегов Мауи. В общей сложности 90 километров. У каждого каноэ свой катер сопровождения с шестью сменщиками. Меняться будем каждый час. Я сижу в темноте на задней банке одного такого катера, который буксирует наше каноэ к оконечности Большого острова. Прибываем мы туда еще до рассвета. Утро бесподобное. Звезды понемногу гаснут, океан окрашивается палевым, и вдруг весь пейзаж так преображается, что у меня перехватывает дыхание. На прояснившемся горизонте без всякого предупреждения вырастают силуэты вулканов Мауна-Лоа и Мауна-Кеа, и наше каноэ – такое родное и знакомое, такое домашнее – становится ничтожной микроскопической точкой на фоне этих исполинов. С восходом солнца первая группа гребцов берется за весла, и мы стартуем.

Пролив между Большим островом и Мауи местные жители называют Аленуихаха, что в переводе значит «огромные бушующие волны». Из-за пассатов, которые дуют через это горлышко между островами, ветры в здешних прибрежных водах – самые сильные на Гавайях, поэтому на запад-юго-запад катит непрекращающаяся череда гривастых валов. Пока я соскакиваю с катера, чтобы на ближайший час занять свое место в каноэ, в голове проносится мысль: а ведь это хрестоматийный пример тех самых «обрушающихся ветровых волн», изучением которых я занимаюсь вот уже десять лет. Ветер скоростью 15 узлов вздымает полутораметровые волны, и они – одна за другой – ритмично разбиваются с резким опрокидыванием гребня. Пожалуй, мне еще не доводилось видеть таких идеальных, ладно скроенных волн, выстроенных безупречно стройными, равномерными рядами – точь-в-точь рисунок из учебника. Но тут я переключаюсь на греблю и уже не могу думать ни о чем другом.

Смена происходит прямо на ходу. Мы спрыгиваем с катера в воду и гуськом плывем навстречу нашей команде. Гребцы выбираются из каноэ, оставляя нам весла, а мы подтягиваемся, переваливаемся через борт и садимся на их места. В открытом море процесс выглядит довольно сумбурно и неуклюже – не так, как на тренировках. Но вот все сменщики в сборе, и мы дружно наваливаемся на весла. Сейчас мы пересекаем зону сильного волнения, поэтому каноэ движется почти параллельно гребням волн и справа непрерывно вырастают длинные буруны, заслоняющие с этой стороны от меня весь остальной мир. Слева к борту подвешен балансир ама – выносная опора, которая придает лодке дополнительную устойчивость. Мое сиденье второе с начала. Когда подходит волна и нос каноэ отрывается от поверхности, сидящий передо мной гребец какое-то время рубит веслом воздух. Потом бугор докатывает до нас – и оба наших весла погружаются в пенящуюся глубину. Но я охотно терплю эти лихие качели. Меня переполняет глубокое, до мурашек восхищение: как же здорово наше каноэ справляется со своей работой! Конечно, катер идет довольно бойко, невзирая на волны. Но каноэ защищено от капризов стихии куда надежнее, и волны ему даже помогают, – а все потому, что оно буквально вросло в тело океана, слилось с ним воедино благодаря энергичным усилиям гребцов и виртуозному искусству рулевого (шестого гребца, который сидит в заднем отсеке). Час пролетел незаметно, и когда я возвращаюсь на катер, то замечаю, что Мауна-Лоа и Мауна-Кеа уже далеко.

Но подлинное откровение ждет меня, когда мы меняемся во второй раз. Корпус теперь развернут таким образом, что каноэ идет с попутным ветром и попутными волнами. Наш кормчий, как и сидящий впереди загребной, – опытнейшие гавайские гребцы, и быстро становится ясно, что они присоединились к нам с одной-единственной целью: получить ударную порцию адреналина, целый час наслаждаясь тем удивительным состоянием, когда спайка человека, каноэ и океана достигает кульминации. Я и не подозревала, что каноэ способно дарить такие ощущения. Как только нас подхватывает очередная волна, гавайцы что есть мочи кричат: «Жми, давай, жми!» – и мы принимаемся лихорадочно работать веслами, стараясь оседлать гребень. Ход набран, и каноэ стремительно летит вперед под наши ликующие вопли, тотчас сменяющиеся новым призывом налечь на весла, чтобы не упустить следующий вал. Мы предельно собраны; все мысли заняты только одним: одна волна, другая… Но изматывающей физической нагрузки, ценой которой дается этот темп, не замечаешь: все меркнет на фоне всепоглощающей радости оттого, что ты мчишься вместе с океаном. Я, конечно, слышала от разных тренеров, что весло должно быть продолжением воды, но по-настоящему прочувствовала только теперь. Шесть весел, одно мое и пять других, служат своеобразным клеем: через них каноэ становится частью океана и сцепляется с водной поверхностью, приобретая часть ее энергии. Награда за наши труды – чистейшее счастье, щенячий восторг от того, как прекрасно может быть содружество человека с природой. Эйфория, которой нет конца… Каноэ дает мне ощутить сопричастность океану, чего никогда не давала наука, – и я не могу насытиться этим пьянящим чувством. Когда островитяне говорят о тесной связи человека с океаном, землей и небом, для них это не пустые слова, а отсылка к собственному опыту. И если вам довелось на себе испытать могучую силу единения с природой – не бороться со стихией, а действовать с ней сообща, – эти слова навсегда приобретут для вас особый смысл. После нашего головокружительного катания на волнах я влезаю обратно на катер и удивляюсь, насколько ближе стал остров Мауи. Как неплохо, мы, оказывается, продвинулись за этот час.

Весь маршрут занял в общей сложности девять часов. Ближе к концу условия уже не так нам благоприятствовали. Но отрезок, пройденный с попутным ветром, зарядил меня настолько, что остальные этапы пути дались сравнительно легко^[54]. Как только я снова оказалась на катере после своей второй смены, то сказала тренеру: «А ты не говорил, что от каноэ может быть такой кайф». – «А то, чистый наркотик!» – со смехом ответил он. Готова признать, что подсела.

Волны подвижны и недолговечны, и может показаться странным, что мы рассматриваем их как важный элемент формы Мирового океана. Когда жестокий шторм в центре Северной Атлантики вздымает волны высотой 10 метров, то это лишь мелкие морщинки на лице могучего океана, уходящего на 4 километра в глубину. Желаете сами почувствовать себя Посейдоном? Нет ничего проще. Возьмите трезубец и, стоя в бассейне метровой глубины, легонько-легонько подуйте на поверхность, чтобы вызвать еле заметную рябь. Таков приблизительно эффект от воздействия сильнейшего десятибалльного ветра на водную поверхность в открытом океане. Но волны не пассивны. Это колебания, которые напрямую связаны с работой океанической машины и обладают собственной активностью. Волны – связующее звено между атмосферой и океаном. Более того, испокон веков они оказывали колоссальное влияние на жизнь и судьбы людей. Каждая волна где-то рождается и куда-то стремится. Волны образуются от ветра, но зависимость эта не прямолинейна, поэтому предугадать, каким будет волнение на море завтра или на следующей неделе, – задача нетривиальная. На протяжении большей части человеческой истории к штормовым волнам относились как к непредсказуемому капризу природы. Никому и в голову не приходило, что это явление можно прогнозировать научными методами. Все изменилось в разгар Второй мировой войны, когда одна важная операция союзных сил оказалась на грани срыва.