Дверь в комнату Серафимы Глушко отличалась от остальных тем, что она была облеплена небольшими фанерными квадратиками, которые закрывали старые дырки от прежних замков. Никитин постучал — тихо, деликатно, кончиками пальцев, как и подобает робкому новоселу.

Из-за двери не раздалось ни шагов, ни скрипа половиц. Просто в какой-то неуловимый момент дверь бесшумно приоткрылась, и в узкой щели возникло бледное, невыразительное лицо Симы. На ней была все та же мешковатая серая кофта, делающая в общем-то неплохую фигуру женщины совершенно бесформенной.

— Чего вам? — не очень приветливо прошептала она, не спеша открывать шире. Глаза ее, белесые и настороженные, скользнули по его потертому пиджаку и сразу переключились на коридор: кто сейчас в нем находится? Кто может видеть и слышать?

Никитин виновато развел руками, напустив на себя вид человека, до смерти уставшего от семьи.

— Вы не поверите, Серафима, — вздохнул он, понизив голос до заговорщицкого. — Сбежал я. Жена кашу варит, дочка голосит, на кухне не протолкнуться. А курить до смерти охота, сил нет. На лестнице сквозит, боюсь простудиться. Пустите хоть у форточки затянуться? Я не с пустыми руками.

Он извлек из кармана черную с зеленой окантовкой, благородно пахнущую коробочку «Герцеговины Флор».

— Ребята в депо с вагона сгружали, угостили по случаю. Разделите со мной тяготы пролетарского быта?

Белесые глаза Симы на мгновение вспыхнули. Она бросила еще один быстрый взгляд в коридор и, шире распахнув дверь, отступила в глубь своей комнаты.

У Серафимы было чудовищно тесно, как в коробке из-под обуви, пахло старой пудрой и геранью. Маленькое техническое окошко было плотно занавешено. Сима присела на краешек застеленной выцветшим пледом кровати, кивнув гостю на единственный табурет. Эти два предмета интерьера занимали, в принципе, все свободное пространство. Никитин чиркнул спичкой, прикурил длинную папиросу и протянул коробочку Симе. Та ловко, привычным движением вытянула серый цилиндр, зажала его сухими губами и наклонилась к огоньку.

— Устала спасу нет, — зашептала она, глубоко, с наслаждением затягиваясь. Дым странно смотрелся на фоне ее серого лица. — На межгороде смену оттрубила, уши гудят как провода. Штекеры туда-сюда, туда-сюда… Голова кругом от чужих разговоров. Все кому-то звонят, плачут, ругаются, деньги просят. А ты сиди, принимай к сердцу посторонние проблемы. И дома то же самое…

Никитин понимающе кивнул, облокотившись на подоконник.

— И не говорите. Чужие тайны — это груз. Я вот, Серафима, человек новый, еще не обтесался. У меня народ простой на складе, что на уме, то и на языке. А тут…

Он сделал паузу, стряхнул пепел в подставленную Симой баночку из-под гуталина и посмотрел на женщину снизу вверх. Мимоходом отметил, что волосы у Глушко густые, ниже плеч, с легкой волной, наверняка мягкие и пушистые.

— Вы не видели, случайно, сегодня днем… кто к нам в комнату заходил, пока мы с Варей на кухне чаевничали?

Сима замерла. Кончик ее папиросы перестал тлеть. Она медленно подняла взгляд на гостя.

— А что? Пропало что-то? — вроде как с безразличием прошептала она, но в ее глазах мгновенно вспыхнул огонек любопытства.

— Да бог с вами, — Никитин отмахнулся с добродушной усмешкой. — Что у нас красть-то? Пеленки да крупу? Просто, понимаете, дверь скрипнула… Я вот думаю, может, кто-то из соседей забыл у прежнего жильца, у Матвея Зубкова, какие-нибудь свои вещи? Инструмент, к примеру, или еще какую безделушку. Вот и зашел забрать, не стал беспокоить, пока мы с женой на кухне. А то вдруг мы найдем что-нибудь чужое да по незнанию выкинем?

Сима смотрела на Никитина несколько секунд, не мигая, а затем вдруг довольно приятно усмехнулась.

— Забыл? У Матвея? — она покачала головой, и в голосе ее прозвучало издевательское превосходство знающего над невеждой. — Плохо вы… эээ… напомните, как вас?

— Аркадий.

— Плохо вы, Аркадий, людей знаете. К Зубкову никто свои вещицы не приносил. Не тот он был человек.

— А какой он был? — подался вперед Никитин, уловив нужную тональность. — С кем он вообще общался тут, по-соседски? Мне бы знать, кому спасибо сказать, а кого, может, стороной обходить.

Сима затянулась так глубоко, что впалые щеки ее провалились еще больше. Она заговорила еще тише, почти одними губами, и в сумраке уже сложно было определить, кто говорит: Сима или соседка за стеной.

— Общался? Да ни с кем он не общался…

— Сима, вы не могли бы погромче, — взмолился Никитин. — Я после фронта плохо слышу…

— Он на соседей так смотрел… словно они уже покойники, — продолжала шептать Сима, ничуть не беспокоясь, сможет ли Никитин расслышать ее слова. — Все до единого. А они его пуще чумы боялись. Вы думаете, Клавдия просто так плиту трет до мозолей? Она ж дышать при нем боялась лишний раз. А дядя Боря Коркин, герой Сталинградской битвы? Как Матвей в коридор выйдет, так дядя Боря свой большой рот захлопывает и к стеночке жмется. И Залесский, одуванчик интеллигентный…

Малиновый огонек ее папиросы вспыхнул ярче, затем опустился по дуге.

— Когда-то давно, еще до войны, он был вообще орлом, — Сима усмехнулась. — До тридцать седьмого. Работал инженером. Костюмы светлые носил, смеялся так, что стекла звенели. На скрипочке пиликал… Но как-то ночью за ним пришли, — Сима коротко, сухо кашлянула. — Все думали, сгинул Матвей. Ан нет. Выплюнула его мясорубка обратно. Только вернулся… уже не тот Матвей.

Она придвинулась ближе, обдав Никитина запахом табака и старой пудры.

— Страшный он вернулся, Аркадий. Понимаете? Не забитый. Не скулил, не жаловался. И это всех пугало. Спокойный, будто из могилы вылез. Коркин-то наш орать горазд, а Матвей мимо идет — и Коркин сразу замолкает, голову склоняет, толстыми губками трясет. Матвей ни за конфорку не скандалил, ни за очередь в уборную. Он просто терпеливо и молча ждал. И смотрел. Сквозь нас всех. Он все знал. Знал, что Залесский спит на его, Матвеевой, деревянной кровати. Знал, отчего Клава глаза прячет.

Сима нервно пригладила волосы, почесала шею.

— Когда он порог переступил, на нас всех словно плита бетонная легла. Ходячее возмездие, прости господи. Презрение в нем было… абсолютное. К возне нашей мышиной.

Она вдруг осеклась. Никитин едва ли не физически почувствовал, как женщина наткнулась на невидимую границу дозволенного. Возможно, сама испугалась того, что слишком разоткровенничалась с малознакомым мужчиной.

— Да что я вам голову морочу, — Сима торопливо загасила папиросу в баночке. — Соседи как соседи. Вы живите, не тужите, Аркадий. Сами все со временем…

Она не договорила. В коридоре, совсем рядом с ее дверью, вдруг раздался едва уловимый, мягкий шорох. Будто кто-то тяжело прислонился к стене.

Сима мгновенно изменилась. Глаза ее расширились, лицо стало жестким, сосредоточенным. Она вскинула руку с растопыренными пальцами, приказывая Никитину молчать, и, не издав ни звука, метнулась к двери, словно тень в войлочных тапках.

Никитин затаил дыхание. Серафима приникла ухом к тонкой фанере, закрыла глаза, словно слушая не ушами, а черепом. Затем осторожно опустила руку на щеколду и микроскопическим, выверенным годами движением приоткрыла дверь на миллиметр. Никитин обратил внимание, что и щеколда, и дверные петли были отлично смазаны и не издали ни звука.

В узкую щель ворвался слабый свет коридорной лампы. Сима припала глазом к щели. Она следила за кем-то в полумраке, не дыша, и Никитин, наблюдая за ее напряженной, застывшей спиной, понял, что охотник в этой коммуналке если и был, то давно уже стал дичью.

— Всё, уходите, — прошептала Сима, поднимаясь с кровати. — Скорее! Ваша жена волнуется уже. Ревнует. Правильно делает… И папиросы свои забирайте.