Дело было мертво. Оно лежало на столе Никитина толстой папкой, набитой бесполезными бумагами, и от него пахло холодом — холодом архива, безнадежности, забвения. Он сидел в своем кабинете до глубокой ночи, хотя делать было уже нечего. Начальник следственного отдела все сказал: возвращайся к Зубкову. Мальчиком занимаются другие. Это означало — им не занимается никто. Он в списках. Он — еще одна фотография в картотеке.

Никитин курил одну папиросу за другой и смотрел на фотографию Петьки. Серьезное, немного насупленное детское лицо. Он снова и снова вспоминал старуху из сквера, кормящую голубей. Показания были четкие, простые, как три копейки. И одна фраза, одна короткая ремарка билась в его мозгу, как назойливая муха о стекло.

«Малыш не сопротивлялся. Тихо, быстро и мирно».

Тихо. Быстро. Мирно.

Эти три слова никак не вязались с образом похищения. Потому что не было насилия, не было страха, не было борьбы. Слова свидетельницы звучали как описание чего-то обыденного. Как будто ребенка просто забрали из детского сада.

Он встал, накинул пальто и вышел из кабинета. Ноги сами понесли его обратно, в коммуналку. В это проклятое, пропитанное горем место.

* * *

Зина сидела на кухне в том же самом платье, в котором была утром. Она не переодевалась, не причесывалась, словно время для нее остановилось в тот момент, когда собаки уткнулись в пустоту на трамвайной остановке. Перед ней на столе стояла нетронутая чашка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку, на грязное пятно на стене, и ее лицо было лишено всякого выражения. Это была уже не скорбь. Это было то, что приходит в самом конце. Опустошение.

Никитин сел напротив. Зина не подняла на него глаза.

— Мне нужно, чтобы вы еще раз вспомнили, — сказал он тихо. — Очень точно.

Она молчала.

— Какой Петя по характеру? Он доверчивый?

— Вы хотите знать, каким он был? — мертвым голосом уточнила Зина.

— Какой он есть сейчас! — вдруг разозлился Никитин. — Зина! Он жив! Возьмите себя в руки!

Она медленно перевела на него взгляд. Пустой, выжженный взгляд.

— Зачем это? — прошептала она.

— Это важно, — жестко ответил Никитин. — Вы уверены, что он не мог пойти с незнакомым человеком? А если бы ему предложили конфету? Игрушку? Позвали посмотреть котят?

И тут в Зине что-то взорвалось. Пустота в ее глазах сменилась яростью. Дикой, материнской, звериной яростью.

— Никогда! — ее тихий голос вдруг наполнился оглушительной силой. Она вскочила, опрокинув табурет. — Вы слышите меня?! Никогда! Он чужих боится! Он за мою юбку прятался, если к нему на улице кто-то просто обращался! Он бы орал! Он бы вцепился в землю руками и ногами и орал бы на всю улицу так, что все окна бы повылетали!

Она сейчас была страшная в своем гневе, эта маленькая, измученная женщина.

— Какая конфета?! Какая игрушка?! Его бы и танком с места не сдвинули, если бы рядом не было меня или другого, кого хорошо знает! Он бы не пошел! Не пошел бы он «тихо и мирно»! Понимаете вы это или нет?!

Она зашлась в сухом, лающем кашле, который перешел в рыдания. Снова села на табурет и уронила голову на стол. А Никитин сидел напротив, оглушенный не ее криком, а той простой и ужасающей правдой, которая только что прозвучала.

Он вышел из кухни, оставив ее наедине с ее горем и своей правотой.

* * *

Он сидел на диване в своей пустой, холодной комнате с пустым стаканом в руке.

Возникло первое, фундаментальное противоречие. Нестыковка, которая рушила все.

Факт номер один. Физические улики. Две служебные собаки, лучшие в Москве, четко и неопровержимо показали маршрут: от кровати до остановки. Их след оборвался там, где останавливается трамвай. Это — доказательство. Железное.

Факт номер два. Свидетельские показания. Старуха в сквере видела женщину и мальчика именно на остановке. И добавила ключевую деталь: мальчик шел спокойно.

Факт номер три. Психологический портрет. Мать, которая знает своего ребенка лучше кого бы то ни было на свете, клянется, что он бы не пошел спокойно. Он бы кричал. Он бы сопротивлялся.

И эти три факта не могли существовать в одной реальности. Они взаимоисключали друг друга. Если права мать — а ее ярость была слишком подлинной, чтобы быть ложью, — то мальчик не мог идти с незнакомкой.

Вывод был один, единственный и чудовищный в своей простоте. Женщина, которая его увела, не была для него незнакомой. Петя хорошо знал ее. Доверял ей. И, возможно, даже был рад ее видеть.

Он сел за стол и взял чистый лист бумаги. Начал перебирать круг знакомых. Тех, кому мог доверять пятилетний мальчик.

Соседки?

Капитолина. Алиби. Утром ее видели во дворе десятки жильцов из дома напротив. Отпадает.

Клава. Алиби. Мыла лестницу, мимо нее прошли не меньше десяти человек, идущих на работу. Отпадает.

Сима. Она была все утро с ним. Алиби, которое он же готов подтвердить. Отпадает.

Он отложил ручку. Это был не просто тупик. Это была стена. Все женщины, которых Петя знал и с которыми мог бы уйти, в момент его исчезновения находились в коммуналке или рядом с ней.

Никитин откинулся на спинку стула. Он нашел ответ, который делал загадку еще более неразрешимой. Он понял как это произошло. Но он совершенно не понимал — кто.

Он взял телефонную книгу, нашел номер Зининой сестры, живущей в Сокольниках. Потом — адрес ее старой подруги, с которой она работала на фабрике. И приготовился методично, без всякой надежды, отрабатывать эту версию. Отрабатывать пустоту. Потому что чувствовал — ответ не там. Ответ где-то рядом. За стенкой. И от этого было еще страшнее.