Кухня напоминала раскаленный котел, в котором варились чужие жизни. Ближе к завтраку здесь собрались почти все, и казалось, что воздух, сизый от чада примусов и дешевого табака, можно было резать ножом.

В самом темном углу, у облупившейся водосточной трубы, восседала Капитолина Эдуардовна. Невероятно худая, с идеально прямой спиной, она казалась призраком из давно сгоревшего мира. В потертом шелковом кимоно, наброшенном поверх платья, и в тяжелых, стоптанных мужских ботинках на босу ногу, старуха методично курила недешевый «Казбек». Папиросу она вставляла в потемневший от времени серебряный мундштук. Капитолина ни с кем не говорила, лишь смотрела сквозь дым с холодным, отстраненным высокомерием биолога, изучающего возню инфузорий в мутной капле воды. Эта огромная квартира когда-то до уплотнения целиком принадлежала семье ее отца, а теперь от прошлого остался лишь этот мундштук да узкий восьмиметровый пенал бывшей комнаты Матвея Зубкова.

Рядом надрывался, заглушая шипение масла, фронтовик Коркин. Он размахивал руками, багровел и орал на Валика из-за пролитой на пол воды, явно что-то маскируя этой яростью, какие-то свои внутренние, хорошо спрятанные проблемы. Валик, привалившись к подоконнику, огрызался и нервно шутил, то и дело поправляя на своих плечах несоразмерный пиджак. Красавица Зинаида, забившись в узкое пространство между раковиной и сушилкой, судорожно прижимала к себе сына Петьку, едва ли не зажимая ему рот ладонью, чтобы мальчик не вздумал пикнуть что-либо непозволительное скандалящему соседу. А у самой двери, почти сливаясь со стеной, сизым облаком плыла одинокая Сима — бесшумная тень, ловящая каждое слово.

Аркадий сидел с краю у кухонного стола, ссутулившись, как человек, давно и безнадежно уставший от жизни. Он медленно попивал крепкий чай из треснувшей фарфоровой кружки, наблюдая за соседями тяжелым, мутным взглядом униженного, сломленного человека, которому больше некуда спешить.

— Хорошие тут у вас щеколды на дверях, крепкие, — вдруг произнес он, но многим показалось, что это был вопрос, который мгновенно прорезал кухонный гомон. Никитин достал из кармана пустой спичечный коробок и задумчиво покрутил его в огрубевших пальцах.

— Только, знаете ли, щеколда спасет от чужого человека, — продолжил он, глядя куда-то в центр липкого линолеума. — А от своих мыслей — ни в жизнь. Они ведь как моль в старом сундуке: вещь снаружи вроде целая, рукавом проведешь, пыль сотрешь, а внутри — одна труха. И вот съест эта моль человека изнутри, и останется от него только пиджак с чужого плеча… Да детский страх в глазах.

Никитин поднял голову, тяжело оперся локтями о стол и посмотрел в упор на Валика.

— Спичек не одолжите, Валентин?

На кухне повисла жуткая, звенящая тишина. С тихим стуком из рук Зинаиды выпала ложка. Женщина побелела так, что ее лицо стало похоже на гипсовую маску, и еще крепче, до боли, стиснула плечо сына. Валик с привычным высокомерием повернул голову в сторону Никитина, его холеная рука рефлекторно погладила лацкан этого самого «пиджака с чужого плеча». А Коркин, еще секунду назад сотрясавший воздух басом, вдруг поперхнулся и замолк, тяжело засопев. Лишь Капитолина Эдуардовна чуть заметно усмехнулась и выпустила в потолок тонкую струю дыма. Создалось впечатление, что кладовщик, навидавшийся всякого, случайно ткнул пальцем прямо в открытую рану, сказав уважаемому обществу нечто непозволительное и даже оскорбительное.

Молчание прервала старшая по квартире Клавдия, которая все это время маниакально, с ожесточением терла кухонную плиту жесткой мочалкой, пытаясь вычистить давно въевшуюся под чугун грязь, и при этом ее острые локти ритмично дергались.

— Плита свободна, Аркадий, — сухо бросила она, не оборачиваясь и нарушая оцепенение сожителей. — Пойду скажу вашей жене, пусть идет готовить. Ребенку пора завтракать. А то вы, я погляжу, застенчивые, философствовать горазды. Так и без горячей еды останетесь. Тут, знаете ли, кто первый встал, того и тапки.

Она бросила мочалку в раковину, вытерла красные руки о передник и, чеканя шаг, вышла из кухни. Валик тут же извлек из кармана коробок и, не глядя в глаза Никитину, медленно положил его на край стола, словно сунул взятку высокой особе.

Спустя минуту на кухню торопливо вошла Варя. Она выглядела растерянной и напряженной. Окинув пугливым взглядом замерших соседей, она подошла к плите и принялась переставлять чугунки, пытаясь разобраться, где здесь общая утварь, а где чужие, неприкосновенные кастрюли.

Никитин тяжело поднялся, чиркнул спичкой, прикуривая помятую папиросу, и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор.

Там царил полумрак. Аркадий сделал несколько шагов по скрипучему паркету в сторону своей комнаты и вдруг остановился.

Возле их двери замерла Клавдия. Увидев Никитина, она резко отдернула руку от ручки. На ее лице, обычно непроницаемом, мелькнул испуг. Тяжелый, проницательный взгляд бывшего следователя безошибочно выхватил нюанс: Клавдия не просто стояла рядом с дверью его комнаты. Он был почти уверен в том, что она только что вышла оттуда, и в ту самую секунду, когда Никитин появился в коридоре, успела бесшумно прикрыть за собой дверь.