Телефонная трубка в руке Никитина была тяжелой и холодной, как пистолет. Голос Пинчука на том конце провода, искаженный помехами, звучал словно из другого, упорядоченного мира, где еще существовали логика и надежда. Здесь же, в тесном кабинете Никитина, пахнущем остывшим чаем и табачным дымом, не было ничего, кроме вязкого, удушающего тупика.

— Ничего, — повторил Никитин в третий раз. Голос его был глухим и безжизненным. — Пустота. Стена. Свидетельница — старуха в сквере — видела женщину в светлом плаще и мальчика. Сели в трамвай и уехали. На следующей остановке вагон набился так, что яблоку негде упасть. Никто ничего не помнит, никто никого не видел. Растворились. Как будто их и не было.

Он слушал треск в трубке и молчание Пинчука, которое было красноречивее любых слов.

— Все квартиры в районе обошли. Все чердаки и подвалы, — продолжил Никитин, чтобы заполнить паузу. — Ничего. Я разослал фото по соседним районам. Тишина. У меня нет ни одной зацепки, товарищ полковник. Ни одной.

— Утром будут кинологи, — наконец произнес Пинчук. В его голосе не было ни упрека, ни сочувствия, только деловая сухость. — Двое. С лучшими собаками. Принеси в отдел вещи мальчика. Шапку. Или шарфик. Чтобы собаки взяли след.

Короткие гудки. Разговор окончен. Никитин положил трубку и долго сидел, не двигаясь, глядя на стопку бесполезных бумаг на столе. Принести вещи мальчика. Это простое поручение показалось ему самым трудным и жестоким из всех.

* * *

Возвращение в коммуналку было похоже на погружение в ледяную воду. Улица, фонари, голые ветви деревьев — все было чужим и враждебным. Лестница встретила его знакомыми запахами и тишиной. Но это была не обычная ночная тишина. Это была оглушающая, тяжелая тишина горя, которая, казалось, навсегда впиталась в стены.

В коридоре он услышал тонкий, сдавленный, плач. Звук, от которого в жилах стыла кровь. Никитин помедлил лишь секунду и тихо нажал на ручку двери комнаты Зины. Дверь не была заперта.

Она сидела на полу у кровати, обхватив руками колени, и раскачивалась из стороны в сторону. В темноте ее маленькая комната, всегда аккуратно прибранная, казалась разворошенным гнездом, заполненным табачным дымом. Зина не плакала — она выла. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, и от этого зрелища было страшнее, даже если бы Никитин увидел здесь труп.

Он подошел, присел рядом на корточки, не зная, что делать, что говорить. Он, следователь, видевший смерть в десятках обличий, сейчас чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Он неуклюже опустил руку женщине на плечо.

— Зинаида…

Она вздрогнула, подняла на него лицо с безумными, ничего не видящими глазами.

— Господи… Только бы не убили… — прошептала она, и ее губы дрожали. — Пожалуйста, пусть что угодно… Пусть держат где-то… но только бы живой… живой…

Она вцепилась в его руку, словно не умела плавать и тонула.

— Вы их допросили? Они признались? Эти ведьмы… Они сказали, где он?

В ее голосе звенела отчаянная, безумная надежда на то, что зло имеет простое, знакомое лицо соседки.

— У них у всех алиби, Зина. Железное, — тихо и беспощадно ответил он. — Их видели десятки людей. Это не они.

Последняя надежда рухнула. Она отпустила его руку и снова уронила голову на колени, заходясь в новом приступе беззвучных рыданий.

Никитин встал.

— Мне… мне нужна какая-нибудь его вещь. Рубашка, шарфик. Для собак.

Она не ответила. Он сам подошел к маленькому шифоньеру, открыл дверцу. На полке аккуратной стопкой лежали детские вещи. Он взял маленькую ситцевую рубашку в клеточку и случайно бросил взгляд на темное окно, словно хотел увидеть свое отражение. Взгляд на мгновение задержался на подоконнике, густо осыпанном серым пеплом от папирос.

Он вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. И в тот же миг у гардероба приоткрылась другая дверь. В узкой щели света показалось лицо Симы. Глаза ее блестели в полутьме.

— У меня теплее, — произнесла она негромко.

Никитин ничего не ответил. Он молча дошел до своей двери, повернул ключ в замке. Щелчок замка стал ответом.

Комната встретила его холодом и пустотой. Резко, до боли, Никитин ощутил отсутствие Вари и Машеньки. Одиночество было почти осязаемым, как пыль на мебели. Он не стал раздеваться, не зажег свет. Подошел к кровати и просто упал на нее, лицом в подушку, так, как стоял, в пальто и уличной обуви.

В руке была зажата маленькая детская рубашка. Он чувствовал исходящий от нее легкий запах ребенка и вспоминал, как пахли нежные волосики на темечке Машеньки. И в этот момент он ощутил не просто усталость или злость. Он почувствовал себя безмерно, бесконечно несчастным. Таким же, как Зина, воющая за стеной. Таким же, как все эти люди, запертые в своих комнатах со своими страхами. Таким же, как весь этот холодный, дождливый мир.