Нечеловеческий, звонкий, наполненный ужасом женский крик пронзил утреннюю тишину коридора. За ним последовал оглушительный, отчаянный стук в дверь — раз, другой. Грохот переметнулся к соседней двери, потом к следующей.

— Петя!!! Петя, ты здесь?!! Вы Петю не видели? Мой сын не у вас?!

Голос срывался, переходя в вой. Никитин, на ходу натягивая брюки, выскочил в коридор. Зина, мать Петьки, металась от одной двери к другой. Пальто на ней было распахнуто, тонкий ситцевый халат под ним смят. Платок съехал набок, открывая спутанные, влажные волосы. Расширенные, обезумевшие глаза смотрели по сторонам, ничего не видя и не узнавая.

Увидев Никитина, она кинулась к нему, вцепившись холодными пальцами в его майку.

— Умоляю! Помогите! Петя… Петя пропал!

Ее било крупной дрожью. Слова обрывали рыдания. Никитин схватил женщину за плечи, попытался встряхнуть, привести в чувство, но Зина была как тряпичная кукла, в которой оборвались все нитки.

Резким движением он кинулся к вешалке в прихожей — туда, где однажды уже нашел мальчишку. Он сорвал с крючков тяжелые, пахнущие нафталином шубы и пальто, швырнул их на пол, просматривая и прощупывая каждый сантиметр пустого пространства за ними. Никого.

— На кухню. Пойдемте на кухню, — он почти силой повел Зину, обмякшую и спотыкающуюся, в сторону кухни. — Рассказывайте. Спокойно. Все по порядку.

На кухне она рухнула на табурет и зашлась в беззвучном, судорожном плаче, уронив голову на стол.

В коридоре стали открываться двери. Испуганные, заспанные жильцы выходили, кутаясь в халаты и одеяла. Новость о пропаже ребенка подействовала на них странно. На мгновение слетела вся шелуха взаимной ненависти и подозрений. В их глазах появилось то, чего Никитин здесь еще не видел, — сострадание. Настоящее, неподдельное.

Коркин, завязав пояс домашнего халата, налил в стакан портвейна из своей бутылки.

— Выпей, Зинуля. Тебе надо успокоиться.

Она только отмахнулась.

Залесский, зябко обхватив себя руками, тихо сказал:

— Я утром слышал, как он возился в прихожей… Что-то говорил про серсо…

— Это перед уходом было, — простонала Зина, не поднимая головы. — Мы с собой серсо взяли…

С улицы вернулась Капитолина, которая собирала желтые кленовые листья для икебаны, и с порога начала давать советы.

— Может, к дружку какому забежал? У них же свои дела, у мальчишек. Надо опросить детей, с которыми он в садик ходит.

Клава, которая стояла на лестничной площадке с ведром и шваброй, тоже подала голос:

— Ты по дворам-то смотрела? Может, заигрался где?

Валик Осокин, с меловым лицом, но гладко причесанный и выбритый, тоже подошел ближе.

— Зин, ты скажи, может, помочь чем надо? Сбегать куда? Я могу торгашей на базаре опросить. Цыганок подключим…

— Ага, нам еще только твоих цыганок не хватало! — отмахнулся Коркин. — Может, это они его и украли!

Впервые за все время кухня не была полем боя. Она стала местом общей беды.

Наконец Зина, всхлипывая и подбирая слова, начала рассказывать. Они с Петькой пошли в дежурный магазин за молоком. Она торопилась. Надо было успеть сварить кашу, накормить сына и отвести его в садик перед работой. У входа в магазин Петя заупрямился. Не хотел заходить в душное, набитое людьми помещение. Пообещал ждать у самых дверей. Она простояла в очереди буквально минут десять. Вышла — его нет. Пусто. Несколько раз позвала — никакого толку.

Она обежала все ближайшие дворы, подворотни. Кричала, звала его. Спускалась в темные, сырые подвалы, заглядывала в каждый закоулок. Спрашивала у редких прохожих. Никто ничего не видел и не слышал. Мальчик просто испарился.

Никитин слушал молча, и с каждым ее словом лицо его становилось все более мрачным. Он задавал короткие вопросы. В котором часу он пропал? Кто был рядом? Не казался ли мальчик встревоженным в последние дни? Не следил ли за ними кто-нибудь?

Зина отвечала кое-как, сквозь рыдания. Нет, ничего особенного не было. Петя был обычным, как всегда. Ну, может быть, немного капризничал, потому что не выспался, до полуночи раскрашивал карандашами картинки животных.

Все жильцы дружно еще раз обыскали коммуналку. Заглянули на чердак, проверили каждый чулан, каждый темный угол. Тщетно.

— Идемте со мной, — твердо сказал Никитин, поднимая Зину с табурета. — В управление. Нужно написать заявление. Немедленно.

По дороге он продолжал расспрашивать. О муже, который погиб на фронте. О родственниках. О ссорах с соседями. Обо всем, что могло дать хоть малейшую зацепку. Но зацепок не было.

* * *

Пинчук выслушал доклад Никитина молча, не перебивая, лишь постукивал пальцами по столешнице.

— Ребенка ищут? — спросил он, когда Никитин закончил.

— Все районное отделение на уши поставил. Ориентировки разосланы.

Полковник встал, прошелся по кабинету.

— Ты же понимаешь, Аркадий, что это не случайность.

— Понимаю.

— Это связано с Зубковым. Его похитили, чтобы напугать остальных, чтобы шантажом заставить всех молчать. Поэтому в отдельное производство дело выводить не будем. Мальчишка тоже на тебе.

Никитин тяжело вздохнул, почесал щетину на щеке.

— Товарищ полковник, я один не справлюсь! Это же по сути два дела одновременно. Ну хоть оперов дайте в помощь!

Пинчук остановился, посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Почему два? Уже одно. Ты обещал мне сегодня утром принести обвинительное заключение по убийству.

— Я его и принес бы, — с горечью ответил Никитин. — Но появилось новое обстоятельство. И пока мальчик не найдется, спешить с выводами я не буду.

В глазах Пинчука промелькнуло одобрение.

— Вот это правильно, — сказал он. — Не спеши. Сперва найди ребенка, Никитин. А найдешь его — найдешь и убийцу.

— Ваши бы слова да богу в уши, — пробормотал Никитин и сделал шаг назад, к двери. Он надеялся, что разговор на этом завершится и Пинчук не вспомнит про билеты в Большой театр, не спросит, обрадовалась ли Варя.

Не спросил. На столе начальника следственного отдела очень кстати затрещал телефон, Пинчук взял трубку и знаком показал Никитину, что тот свободен.